Герои священной истории | Ириней Лионский

Весной 177 года епископ Пофин, которому было уже далеко за девяносто, не дошел до амфитеатра. Его забили на улицах Лугдунума — сегодня мы называем этот город Лионом. Толпа, вдохновленная доносами и имперским указом Марка Аврелия, вымещала страх перед варварами на тех, кто отказывался приносить жертву Юпитеру. Христиан жгли, травили зверями. Кровь текла по сточным канавам. В этом аду, когда его община лежала в руинах, а уверовавшие дрожали по подвалам, в Лугдунум вернулся молодой пресвитер. Его звали Ириней. Он только что съездил в Рим с поручением и вернулся не к жизни, а к смерти, которая дышала ему в лицо.

Тот факт, что Ириней не сбежал, а остался и стал епископом на месте убитого Пофина, делает ему честь. Но твердость эта странным образом обернулась не жестокостью, а редкой для второго века широтой души и радостью.

Ириней родился около 130 года в Смирне, в семье греческих христиан. В отрочестве он сидел у ног Поликарпа Смирнского — того самого, кто держал за руку Иоанна Богослова. Это была живая цепь: от Христа к Иоанну, от Иоанна к Поликарпу, от Поликарпа к мальчику с живым взглядом, который запоминал не только слова, но и то, как старец наклонял голову, когда говорил «Господь наш». «Я могу указать место, где сидел и беседовал блаженный Поликарп, — писал потом Ириней, — и описать его походку, образ жизни, внешность». Эта фраза — ключ. Для Иринея истина не была безличной системой. Она была живой памятью.

В 177 году, когда гонение вспыхнуло, Ириней не писал трактатов о страдании — он выгребал из подвалов изуродованные тела и хоронил их по-христиански, читая псалмы над теми, чьи лица уже нельзя было узнать. И тут же — вот что поразительно — он вступается перед римским епископом Виктором за тех, кого тот хочет отлучить из-за спора о дате Пасхи. «Не должно отсекать целые церкви Божии за обычай, соблюдаемый по преданию», — писал он. В мире, который трещал по швам, Ириней оказался единственным, кто напомнил, что Церковь — это не казарма и не тайное общество. Это дом, где могут уживаться разные обычаи.

Но главный бой Иринея был не с империей. Его врагом был гностицизм — модное интеллектуальное течение, которое объясняло избранным: материя — это злая тюрьма, Бог Ветхого Завета — злой или глупый Демиург, а Христос не был человеком по-настоящему, потому что человек — это слишком грязно. Соблазн этой красивой сказки был огромен. Она снимала ответственность за тело, за работу, за секс, за страдание. Она давала чувство превосходства над «плотскими людьми». Она была первым христианским эскапизмом.

Ириней, который своими глазами видел, как горят дети его общины, не мог принять презрения к материи. В пяти книгах «Против ересей» он методично разбирает гностическую схему, а потом выдает главное: «Слово Божие стало плотью, чтобы плоть могла стать причастной Богу». Это не метафора. Материя — не тюрьма, а поле спасения. Тело — не обуза, а то, ради чего Христос воскрес. Кожа, кости, слезы, усталость, пот — всё это свято, потому что всё это носил на себе Христос.

Центральная идея Иринея называется рекапитуляция — от латинского recapitulatio, «возглавление» или «сведение под одну главу». Он берет образ из Послания к Ефесянам («всё небесное и земное соединить под главою Христом») и разворачивает его в целую теорию спасения. Христос — это Новый Адам. Он пришел не просто искупить грехи, но прожить человеческую жизнь заново, пройти все её этапы, исправить каждый провал, каждую ложь, каждое падение первого человека. Где Адам ослушался у древа — Христос послушался до смерти на древе. Где Ева, дева, ослушалась в раю — Мария, дева, послушалась. Христос прошел через младенчество, детство, отрочество, зрелость — чтобы в каждом возрасте, в каждой боли, в каждой точке нашей жизни присутствовать, исцелять и собирать.

Это богословие не для книг. Это богословие для человека, который говорит: «Я снова упал. Я снова проиграл. Моя жизнь пошла не по тому сценарию». Ириней отвечает: сценарий уже переписан. Не нужно убегать из своего тела, не нужно презирать свою работу, не нужно искать тайного знания, доступного избранным. Нужно просто войти в Христа, который уже прожил всё это за тебя и вместо тебя. Спасение — это не побег. Это возвращение домой.

Он умер около 202 года. По одним источникам — своей смертью, по другим — был замучен при Септимии Севере. Достоверно известно одно: он оставил нам не только канон четырех Евангелий и учение о преемстве епископов от апостолов, но и редкую в истории христианства улыбку — улыбку человека, который видел страдание и не ожесточился, который спорил с гностиками и не возненавидел их, который вставал между воюющими епископами и говорил: «Не надо, братья».

Мы живем в эпоху нового гностицизма. Только теперь это не Валентин и не Маркион. Это бесконечные гуру, курсы «тайного знания», эзотерика, обещающая просветление без тела и без истории. Это культура, которая делит людей на «духовных» и «приземленных». Это наше собственное желание сбежать от боли в абстракцию — вместо того чтобы прожить боль как место встречи с Богом. Ириней возвращает нас на землю. Он говорит: твой быт свят. Твоя усталость свята. Твое тело свято. Не ищи спасения в бегстве. Ищи его в полноте жизни Христа.

Христос не пришел сделать нас бесплотными духами. Он пришел сделать нас людьми — настоящими, цельными, воскресшими. И это единственная новость, которая в мире, разорванном на осколки, всё еще может называться Евангелием.