Параллели | Семья

Окна инсулы выходили на грязный переулок Рима. В комнате пахло дешевым оливковым маслом, чесноком и сыростью, которая всегда поднимается от Тибра в конце ноября. Марк сидел на краю деревянного топчана и смотрел на свои сандалии. Кожа ремешков потерлась. Один ремешок был порван и наспех связан узлом. Если долго ходить по каменным плитам Форума, узел натирает лодыжку до крови. Это была плохая обувь.

Через три дома отсюда, в термах Агриппы, было тепло. Там пахло дорогим мылом, рабы растирали спины патрициев скребками, а в воздухе летали имена новых женщин, привезенных из Сирии, и цифры приданого, которое давали за дочерей претора. Там все было понятно. Человек стоил столько, сколько стоило его имя в долговых списках или на табличках невольничьего рынка. Если у тебя были деньги, ты покупал контракт sine manu, брал женщину на год, а потом говорил ей: «Забери свои вещи». И она уходила. Это было просто, как выпить разбавленного фалернского вина в таверне у Капитолия.

Но Марк сидел здесь, в темноте четвертого этажа. На столе стояла глиняная лампа. Фитиль чадил.

Юния чистила лук в углу. Ее отец был вольноотпущенником, и у нее не было ничего, кроме ножа, двух сменных туник и странного покоя в глазах, который раздражал Марка больше, чем узел на порванном ремешке.

— Вчера у ворот нашли младенца, — сказала она. Ее голос был тихим. В мегаполисе громкие голоса принадлежат только глашатаям и пьяным матросам в Остии. — Девочка. Ее оставили в корзине под стеной склада. Муравьи уже начали ползать по лицу.

Марк не шевелился. Он знал, что делают с такими детьми. Их забирают те, кто выращивает из них гладиаторов или девок для продажу. Это был хороший бизнес. Закон Августа разрешал это. Закон Августа вообще любил порядок. Император хотел, чтобы все спаривались, рожали солдат для легионов и платили налоги. Если ты не женился, тебя лишали наследства. Государство не любило, когда люди оставались одни. Одинокий человек — это человек, которого трудно контролировать.

— И что? — спросил Марк.

— Я забрала ее, — сказала Юния. Она положила нож. В комнате стало слишком тихо, только снизу, с улицы, доносился крик торговца жареными каштанами. — Она у Лидии. Мы обмыли ее водой. Она будет жить.

Марк встал и подошел к окну. Ставни были приоткрыты. Внизу, в темноте, двигались факелы. Богатых римлян несли в носилках рабы-галлы. В тех носилках сидели современные прогрессивные люди. Они меняли жен, как коней на ипподроме. Они были свободны. У них была свобода не чувствовать ничего, кроме вкуса устриц и холодного вина.

— Зачем нам чужой рот? — спросил Марк. — Нам нечем платить за жилье в следующем месяце. Домовладелец пришлет сирийцев, и нас выбросят на мостовую. Твой Павел из Тарса говорит, что лучше вообще не касаться женщины. Он говорит, что время коротко. Зачем ты усложняешь?

Юния подошла со спины. Она не обняла его. В их общине не любили лишних жестов. Они слишком много видели фальшивого театра на площадях. Она просто встала рядом, и Марк почувствовал тепло ее плеча.

— Павел говорит, что тело — это храм, — сказала она. — Храм, в котором горит Божий огонь.

Открылась дверь, на пороге стояла Лидия со свертком в руках. Крошечный сверток, который не издавал ни звука.

Марк вспомнил Назаретянина. Про Него рассказывали странное. У Него не было дома. У Него не было жены. В мире, где мужчина без сына считался сухим деревом, этот Человек ходил по дорогам Галилеи и говорил, что лисицы имеют норы, а Ему негде приклонить голову. Он был абсолютно один. Его распяли на холме за городом, и солнце тогда зашло в полдень. Когда Марк впервые услышал об этом в Коринфе, он подумал, что это история про неудачника. Античный мир не любил неудачников. Он любил триумфаторов, которые едут на колеснице, а за ними ведут закованных в цепи нумидийцев.

Но этот Одиночка из Назарета почему-то не исчезал из мыслей. Он стоял за спиной каждого, кто запутался в лабиринте узких улиц, устав от дешевых удовольствий и легального цинизма терм.

Сегодня люди делают то же самое. Они сидят в чистых кофейнях, смотрят в стеклянные экраны и двигают пальцем. Лица мелькают, как лица на Форуме в базарный день. Мужчины и женщины ищут кого-то, кто подойдет под их мерку, как покупатель ищет хорошего раба на рынке у Капенских ворот. Они называют это свободой. Они боятся остаться одни, но еще больше они боятся, что кто-то останется в их комнате насовсем и увидит их порванные сандалии и страх в глазах.

Марк посмотрел на глиняную лампу. Масло почти выгорело. Фитиль затрещал и стал гаснуть.

В этой темноте, на четвертом этаже огромного, равнодушного города, среди миллионов людей, которые покупали и продавали друг друга, они были никем. У них не было гражданства, не было денег, не было гарантий, что завтра их не заберут на съедение львам ради развлечения толпы.

Юния положила сверток в корзину и сидела возле нее молча. И в том, как она поправляла серую шерстяную ткань, было что-то, что нельзя было купить в лавках на Виа Сакра.

Марк подошел к столу, взял кувшин и долил немного масла в лампу. Огонь вспыхнул сильнее, очертив углы тесной комнаты, трещины на стенах и лицо Юнии.

— Ладно, — сказал Марк. — Завтра я пойду в порт. Там разгружают зерно из Александрии. Нужны грузчики. Платят мало, но на хлеб хватит.

Юлия подняла голову и улыбнулась. Это была короткая улыбка. Настоящие вещи всегда короткие.

Они не знали, что будет завтра. Империя казалась вечной, ее легионы — непобедимыми, а кризис — необратимым. Мир вокруг них трещал и разлагался, как перезрелый плод. Но здесь, в этой инсуле, была тишина, которую не мог нарушить грохот проезжающих по мостовой колесниц.

Марк сел на пол рядом с корзиной. Он протянул руку и коснулся маленьких, холодных пальцев ребенка, подобранного на свалке. Пальцы сжались вокруг его грязного, мозолистого указательного пальца. Они держались крепко, как будто умоляли и благословляли одновременно. 

За окном шумел Рим. Великий, пьяный, одинокий город. Но в этой комнате было что-то еще. Что-то, что не требовало слов, где были бессильны законы Августа, где был заявлен протест против бесчеловечности и цинизма Вечного Города.

Они просто были там. И они были не одни.