Герои священной истории | Братство ранних христиан

Братство, которого не могло быть: социологический эксперимент ранней Церкви

Представьте Римскую империю рубежа I-II веков. Город, где социальная пропасть между патрицием и рабом была шире, чем Тибр в половодье. Где твоё место под солнцем определялось не талантом и даже не богатством, а тем, с какой табличкой ты родился: libertus, servus, civis. Где уборщица не смела поднять глаза на хозяина, а раб юридически был вещью. И вдруг внутри этой хорошо выстроенной иерархии возникает группа людей, которые называют друг друга «брат» и «сестра». И они это не метафорически. Они реально садятся за один стол. Делят хлеб. Империя смотрит на них в недоумении: «Вы что, утописты? Анархисты? Социальные безумцы?» Нет, господа. Они — христиане.

А теперь простой социологический вопрос: кто же они были, эти первые христиане? Долгое время царил штамп — «религия рабов и угнетённых». И действительно, античные авторы вроде Цельса только этим и брезговали: «…только глупцы, рабы, женщины и дети». Однако современные исследования рисуют картинку куда сложнее: традиционный взгляд на раннее христианство как религию исключительно обездоленных не находит подтверждения в имеющихся свидетельствах. В городах христианство привлекало, наряду с ремесленниками и вольноотпущенниками, «многих людей досуга, образования и богатства».

Ключевая оговорка, однако, — эти люди досуга и образования не создавали отдельный «VIP-приход». Они оказывались в одной комнате с тем самым рабом, который чистил им обувь утром.

Это была не коммуна, но это была новая жизнь, наполненная новым смыслом и новым характером отношений между людьми. Рабовладелец оставался рабовладельцем, раб оставался рабом. Империю не рушили, и восстание никто не готовил. Павел не требует от Филимона отпустить беглого раба Онисима по закону — он настаивает на совершенно другом: «Прими его, как меня… не как уже раба, но выше раба, брата возлюбленного». Лучше и не скажешь. Происходило не упразднение сословий, а их релятивизация перед лицом общей веры и любви.

И вот тут мы вступаем в самое интересное. Если вы думаете, что социальная структура Церкви застыла в «золотом веке апостолов», вы ошибаетесь. За первые 250-300 лет произошли два грандиозных сдвига.

Первый — проникновение христианства в элиту. Да, начиналось всё с низов. Но уже к концу II века общины возглавляли люди образованные, способные вести переписку с императорами и богословские диспуты. Кирилл Иерусалимский, Василий Великий — это уже выходцы из аристократических кругов. И эта «социальная мобильность» сыграла ключевую роль: Церковь приобрела «адвокатов» в высших эшелонах власти, что помогло ей частично легализоваться до Миланского эдикта. Но с этим пришёл и риск превратиться в «клуб по интересам для усталых аристократов».

Второй тренд — усложнение вертикали. На смену прямым харизматическому пророчеству приходит монархический епископат. Церковь обретает стройность, но платит за это потерей части первобытной демократии. Именно здесь вырастает фигура, которую мы обязаны рассмотреть, если хотим понять спор о «духе» против «буквы» — это гностики.

Представьте себе религиозный снобизм, возведённый в абсолют. Гностики делили человечество на три категории. Первые — «пневматики» (духовные), которые спасутся в принципе, ибо таковы по природе. Вторые — «психики», которым нужна помощь, чтобы не пропасть. И третьи — «гилики» (плотские), обречённые на уничтожение, по сути — быдло, расходный материал. Забудьте о любви и смирении! Это настоящая апартеид-теология. Профессор Владислав Цыпин резюмирует их стиль как «снобистское осознание своих узких кружков как элитарных обществ посвящённых, недоступных простым смертным». Христианство же для гностиков было модной разновидностью эзотерики, которую нужно было эклектически смешать с пифагорейством, каббалой и восточными культами, но ни в коем случае не опускать до уровня «житейской» любви и помощи нищим.

Вот почему Церковь в лице Иринея Лионского и других апологетов объявила гностицизму войну. Не потому, что он слишком умён, а потому, что он разрывает Церковь Христа.

В церкви знатная римская матрона и её рабыня-диаконисса сидели за одним столом. В культе Митры или в иудейской синагоге они бы никогда не сели рядом. В христианской общине они причащались из одной чаши. Родни Старк в своей книге «The Rise of Christianity» утверждает: христианство росло быстрее любых других культов именно потому, что оно заботилось о своих и чужих. Во время Антониновой чумы, когда язычники выбрасывали больных, христиане ухаживали за ними, даже заражаясь сами. Они рожали больше детей, потому что не практиковали убийство младенцев (аборты считались убийством), а женщины в Церкви были защищены. Это была не политическая программа. Это была буквально философия выживания, упакованная в братство.

Какое это имеет отношение к нам, живущим в XXI веке, где офисный планктон и топ-менеджеры разведены по разным кофемашинам?

А прямое. Церковь до сих пор пытается быть той самой «перевёрнутой пирамидой», где последние становятся первыми. Но мы, как никто другой, страдаем от рецидивов того же античного снобизма или от отсутствия того самого братства. В современных церквях мы настолько привыкли к формальному «братья и сёстры», что забыли: это не ритуальный оборот. «Оглянитесь вокруг», — призывает одно из современных церковных изданий, — «и вы поймете, что рядом с вами не стоят братья, рядом с вами не стоят сёстры… вас больше как будто бы ничего не связывает».

Гностицизм мёртв лишь как отдельная секта, но жив как грех. Он жив в каждом нашем движении «этот слишком прост», «эта вера для быдла», «я умный, вам меня не понять». Или, наоборот, в гордыне бедности: «я беден, а богатым трудно войти в Царство Божье». История ранней Церкви бьёт тревогу: не социальный статус спасает, и не социальное дно делает святым. Спасает любовь, которая преодолевает и то, и другое. Так может, сегодня наше исповедание веры должно звучать не «верую, Господи», а «я открываю кошелёк брату моему, нищему, и сажусь за стол с сестрой моей — санитаркой».

Социология ранней Церкви учит простой истине: выживает не тот, кто сильнее и богаче. Выживает тот, кто превращает иерархию в братство, а классового врага — в брата. Именно это, а не духовные упражнения, спасло христианство и привело его к победе. Поэтому, когда я слышу «братия и сёстры», я каждый раз вспоминаю ту самую рабыню в римской катакомбе, которая держала чашу Евхаристии перед патрицием. И думаю: а готов ли я сегодня принять от неё этот хлеб? И готов ли я, патриций в душе, мыть ей ноги — сестре-уборщице? И вообще, не сойду ли с ума, если, не дай Бог, мне причастие подаст женщина? И если обращение «брат» или «сестра» вам покажется вам «заезженным», помните: оно стоило этим людям жизни и дало нам веру. Не превращайте его в дешёвый ритуал.