Герои священной истории | Ранняя церковь в политике

Взаимное завоевание: как ранняя Церковь и Римская империя переписали правила игры

В третьем веке нашей эры, когда Римская империя сотрясалась в предсмертных конвульсиях «кризиса третьего века», с политической арены исчезали императоры быстрее, чем успевали занять трон, и зарождалась одна из самых удивительных историй в истории власти. Речь пойдет не о военных кампаниях или дипломатических интригах — по крайней мере, не только о них. Речь о том, как малочисленная, гонимая секта, чьих адептов бросали на съедение львам, менее чем за столетие стала серым кардиналом империи, чьи епископы диктовали условия императорам, а те, в свою очередь, участвовали в диалоге с епископами. Это история о том, как Церковь проникла в политику, и как политика, в свою очередь, навсегда изменила Церковь.

I. Император перед покаянием: первый симбиоз власти и веры

Начнем с загадки, которая до сих пор мучает историков. Император Филипп I Араб, правивший в 244-249 годах, вошел в церковную историю благодаря странной истории, записанной Евсевием Кесарийским. Евсевий рассказывает, что Филипп, будучи христианином, пришел на пасхальное бдение и хотел молиться вместе со всеми, но местный епископ запретил ему входить, пока император не исповедуется во грехах и не сядет среди кающихся. Филипп якобы подчинился — жест, немыслимый для римского императора, привыкшего, чтобы перед ним преклонялись.

Современные исследователи спорят: действительно ли Филипп был христианином? На его монетах — языческие символы, а сам он как понтифик максимус должен был возглавлять языческий культ. Но даже если это лишь слух, сам факт его распространения говорит о многом. Во время правления Филиппа Ориген мог спокойно писать свой труд «Против Цельса», а обращенные переходили в христианство толпами. Епископ Дионисий Александрийский в одном из писем называл предшествующее гонениям Деция правление Филиппа «более благосклонным» для христиан.

Что приобрела Церковь в этот момент? Впервые в истории император — пусть даже неофициально — публично ассоциировался с христианством. Это легитимизировало христиан в глазах имперской элиты. Но чем пришлось заплатить? Церкви пришлось смириться с тем, что руководствоваться ей приходилось принципом полезности власти для нее, не смотря на языческую суть этой власти. Христианство начало превращаться из религии креста в религию кресла. И этот процесс набирал обороты.

II. Епископ в изгнании

Настоящий прорыв случился, когда давление стало невыносимым. В 249 году новый император Деций, убежденный, что внутренние проблемы империи — результат неверности традиционным ценностям богам, издал эдикт о всеобщем жертвоприношении. Каждый житель империи обязан был получить специальную справку, удостоверяющую, что он принес жертву римским богам. Для христиан это была ловушка: откажись — казнь, согласись — отречение.

Вот тут на сцену выходит Киприан Карфагенский. Этот человек, бывший ритор и адвокат, незадолго до гонений ставший епископом, был образцом прагматика. Увидев волну арестов, он… бежал. В январе 250 года Киприан покинул Карфаген и укрылся в горах, откуда управлял своей паствой с помощью писем. Враги обвиняли его в трусости. Но Киприан, как опытный юрист, знал: сохранить институт важнее, чем погибнуть первым.

И он сохранил. Из подполья он координировал действия, назначал временных управителей, создал целую систему учета «павших» (тех, кто под пытками купил справки) и процедур их возвращения в Церковь. Киприан фактически создал бюрократию на месте рухнувшей государственной администрации. Он использовал римское право, чтобы решать церковные споры, и переписывался с епископами по всей империи, создавая горизонтальные связи, которые оказались прочнее вертикальных структур империи.

Здесь Церковь приобрела нечто бесценное: модель управления, которая работала без государства и против государства. Но цена оказалась высокой. Чтобы бороться с государством, Церковь стала сама похожа на государство. Иерархия, дисциплинарные кодексы, имущественные споры, бюрократия — всё это проникло в церковную жизнь. Харизматическое лидерство сменилось административным. Власть епископа перестала зависеть от его святости и стала зависеть от его должности. Это стало бомбой замедленного действия, которая взорвется позже расколами и борьбой за кафедры.

III. Эдикт Галлиена: когда государство признает «корпус верующих»

Но настоящий тектонический сдвиг произошел в 260-261 годах. Император Галлиен, унаследовавший трон после смерти своего отца Валериана в персидском плену, издал эдикт, который историки назвали «самой значительной эпохой в истории отношений Церкви и государства со времен рескрипта Траяна». Галлиен не просто прекратил гонения — он юридически признал за христианами право владеть собственностью, включая кладбища и молитвенные дома.

Зачем языческому императору, которого современники описывали как «игрока на троне», предпочитавшего Афины Риму, заботиться о христианах? Причина проста: прагматизм. Империя разваливалась, 30 узурпаторов терзали провинции, армия была дезорганизована. Галлиену нужно было любой ценой удержать остатки власти. И христианские общины, на удивление хорошо организованные и лояльные, оказались идеальным партнером. Признав христианство «религией, терпимой законом» (religio licita), Галлиен фактически легализовал целую параллельную систему управления.

Что приобрела Церковь? Легальный статус. Возможность владеть землей. Право собираться открыто. Признание епископов как законных представителей общин. Церковь перестала быть тайным обществом, она стала публичным институтом. Но что она потеряла? Свою исключительность. Пока христианство было запрещено, принадлежность к нему требовала героизма. Теперь им можно было заниматься как обычным делом — не рискуя жизнью, не делая абсолютного выбора. Ирония судьбы: именно тот император, который сделал христианство «удобным», открыл дорогу для массовых, но поверхностных обращений. Церковь, по факту, включилась в бюрократию империи: кодексы, отчеты, земля, здания — теперь она была на виду и ее было намного легче контролировать.

IV. Язычник, который признал папу: когда трон говорит на языке собственности

Драматическая развязка этого дела наступила в 272 году в только что отвоеванной Антиохии. В центре скандала оказался епископ Павел Самосатский — личность крайне одиозная. Он был не только церковным иерархом, но и крупным государственным сановником (дуценарием), фактически распоряжавшимся финансами региона под покровительством мятежной царицы Зенобии. Павел проповедовал монархианство, утверждая, что Иисус был лишь человеком, обретшим божественность. Несмотря на то, что несколько церковных соборов признали его еретиком и лишили сана, Павел, пользуясь поддержкой Пальмирского царства и личной гвардией, попросту выставил верных Риму христиан из епископской резиденции.

Оказавшись в тупике, оппоненты Павла пошли на беспрецедентный шаг: они подали апелляцию лично императору Аврелиану. Это выглядело безумием — просить защиты у императора-солнцепоклонника, который видел в христианстве угрозу традиционному римскому порядку и планировал новые гонения.

Однако Аврелиан проявил себя как прагматичный политик, а не религиозный фанатик. Ему не было дела до тонкостей христологии, но ему было важно уничтожить любое влияние свергнутой Зенобии в Сирии. Император вынес вердикт, ставший юридической сенсацией: он постановил, что законным владельцем церковного имущества является тот, кто состоит в переписке и духовном единстве с епископами Италии и города Рима. Таким образом, языческий правитель не просто разрешил имущественный спор, а официально признал римскую кафедру высшим авторитетом для христиан всей империи, установив принцип, согласно которому государство признает внутреннюю структуру Церкви, если та лояльна столице.

Эта сделка стала символом всего, что произошло между Церковью и властью. Церковь проникла в политику настолько глубоко, что политика начала отдавать ей часть своих полномочий. Но и политика проникла в Церковь: теперь епископы могли обращаться к светским судам, чтобы решать свои внутренние споры. И они это делали. Церковная собственность стала предметом политических разбирательств. Хотите обезвредить церковь — дайте ей имущество. А далее она будет заниматься, скорее, им, чем своей изначальной миссией. И самое главное — Церковь теперь могла сама выбирать, с какой политической силой сотрудничать. Аврелиан, сам того не ведая, создал прецедент, который спустя 40 лет позволит христианам доносить на еретиков императору.

V. Итог: что приобрела и что потеряла Церковь

Итак, давайте подведем баланс. К концу III века Церковь приобрела:

• Юридический статус — она стала «дозволенной религией», могла владеть землей, собираться открыто и судиться как юридическое лицо;

• Политическое влияние — епископы превратились в серых кардиналов, чье слово имело вес при императорском дворе;

• Административную структуру — модель управления, созданная Киприаном и его последователями, оказалась настолько эффективной, что пережила падение империи;

• Легитимность в глазах элиты — даже языческие императоры, не разделяя веры христиан, начали относиться к ним как к полноправным партнерам.

Но какой ценой?

• Формализация веры — из личного, экзистенциального выбора вера превратилась в принадлежность к институту, со всеми атрибутами бюрократии;

• Размывание свидетельства — когда принадлежность к Церкви перестала быть опасной, исчез и героический ореол мученичества, и острота выбора;

• Власть должности, а не харизмы — епископ стал чиновником, а не пастырем, его власть стала зависеть от должности, а не от личной святости;

• Политизация Церкви — Церковь стала участником политических игр, со всеми их соблазнами: интригами, борьбой за ресурсы, компромиссами с властью.

Это взаимопроникновение — политики в церковь и церкви в политику — стало определяющим для всей последующей истории христианства.

VI. Ничего не меняется, кроме декораций

Теперь XXI век. Мы привыкли думать, что секулярное государство и религиозные организации разделены стеной. На самом деле, взаимоотношения Церкви и власти сегодня удивительно напоминают III век.

Возьмите любую современную религиозную организацию — православный приход, католический орден, евангелическую мегацерковь. Чтобы построить храм, нужно пройти бюрократические процедуры, получить разрешения, зарегистрировать юридическое лицо. Вести социальную работу — оформить некоммерческую организацию, платить налоги, отчитываться перед чиновниками. Это и есть наша современная формализация — та самая, которую Киприан начал 1800 лет назад. Церковь стала частью государственной системы, даже когда государство называет себя светским.

Что мы видим сегодня? Те же самые дилеммы. Как сохранить веру живой, когда она вписана в государственные реестры? Как не превратить епископа в чиновника, чья власть зиждется на Уставе, а не на Евангелии? Как не подменить дух формой — тем самым формализмом, который когда-то спас Церковь, но чуть не убил ее изнутри?

В 260 году христиане получили право владеть кладбищами. Сегодня они получают право владеть землей и зданиями. Звучит как мелочь? Тогда это был первый шаг к легализации… и к бюрократизации. Как писал один из исследователей, в доиндустриальный период «к религии привлекала постоянная забота о самосохранении», а в современном обществе, «где никому уже не грозит голодная смерть, институционализированная религиозность постепенно отмирает». Иными словами, когда вера перестает быть выбором со ставкой на жизнь и смерть, она рискует стать культурной традицией. И становится.

В III веке многие христиане возмущались: Киприан предал дух мученичества, спрятавшись в горах. Галлиен вывел христианство в публичное поле. Аврелиан вообще признал власть папы. Но возможно, без этих «странностей» христианство просто исчезло бы, как исчезли десятки восточных культов.

Сегодня мы стоим перед теми же вопросами. Как совместить институт и дух? Как быть в мире, но не от мира сего? Как сохранить свидетельство, когда тебе не грозят ни львы, ни аресты?

Ответа нет. И, кажется, никогда не будет. Но одно ясно точно: герои III века — Филипп Араб, Киприан Карфагенский, Аврелиан с его поразительным решением — действовали так, как считали нужным. Епископы пытались сохранить то, что считали важным, используя доступные им инструменты. Власть пыталась вывести подпольную организацию в публичное поле. Каждый делал свое дело. Что-то приобретая, но больше — теряя.