Трудности перевода | Христос стал грехом?

У Умберто Эко есть замечательная книга о переводе — «Сказать почти то же самое». Ключевое слово здесь — почти. Но когда речь заходит о священных текстах, это крошечное «почти» веками становилось поводом для крестовых походов, костров инквизиции и бесконечного, упорного, до хрипоты, взаимоуничтожения.

Мы, современные люди — и церковные, и подчеркнуто светские, — страдаем удивительной формой интеллектуальной близорукости. Мы открываем перевод (Синодальный, короля Якова, современный — неважно), благоговейно или скептически тычем пальцем в строчку и строим на этой базе монументальные выводы о Боге, вселенной и морали. Мы уверены, что у нас в руках — стенограмма мыслей Творца, выполненная на хорошем русском языке.

О, этот великий и ужасный Синодальный перевод! Наша главная священная корова. Спросите любого среднестатистического русского верующего, где живет абсолютная Истина, и он, не моргнув глазом, укажет на увесистый том в черном кожаном переплете с золотым обрезом. Отредактированный в позапрошлом веке под строгим надзором цензоров, этот текст приобрел у нас статус оригинала, сошедшего прямо с небес. Кажется, многие искренне верят, что апостол Павел писал свои послания на сочном синодальном церковнославянизме девятнадцатого века, аккуратно выводя «ибо» и «доселе». Покушение на синодальные формулировки у нас приравнивается к ереси и духовному святотатству. Попробуйте сказать на библейском кружке, что здесь переведено «не совсем точно», и на вас посмотрят так, будто вы грязно выругались. Мы намертво перепутали величественный памятник русской словесности с первоисточником.

При этом мы совершенно забываем, что читаем не оригинал, а всего лишь чужую, глубоко субъективную попытку этот оригинал пересказать. Перевод — это всегда компромисс. Это всегда цензура времени, культуры и личных страхов переводчика.

Апостол Павел в этом плане — главная жертва нашей лени. Давайте говорить честно: мы обленились. Не хотим копать вглубь. Нам подавай готовые, упакованные в красивый догматический пластик смыслы. Нам нужен уютный, безопасный Иисус, который одобряет наш образ жизни и наши аккуратные представления о добре и зле. Но Павел — этот колючий, безумно образованный, пахнущий дорожной пылью и кожей для палаток фарисей из Тарса — писал вообще не так. Его язык — это не малиновое варенье. Это гремучая смесь античной риторики, еврейского мистицизма и филологического экстрима. Павел не пытался быть вежливым. Он брал слова и ломал их через колено, чтобы заставить их выразить невыразимое.

И лучший пример этого лингвистического бунта — Второе послание к Коринфянам, глава 5, стих 21. Текст, который в вашей домашней Библии звучит гладко и юридически стерильно: «Ибо не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нем сделались праведными пред Богом.».

Красиво? Да. Понятно? Вроде бы. А теперь убираем благочестивую ретушь девятнадцатого века, которой переводчики так заботливо прикрыли оригинал, чтобы не дай бог не смутить простодушного русского крестьянина или столичную гимназистку. В греческом оригинале Павел пишет буквально: «Не знавшего греха Он ради нас сделал грехом». Не жертвою. Самим грехом. Почувствуйте разницу!

Какая за этим стоит предыстория? Павел пишет грекам портового Коринфа — людям, воспитанным на платонизме и портовых байках. Но сам Павел думает категориями Храма. Для него греческое слово «хамартиа» (грех, промах) — это всего лишь маска, под которой прячется колоссальный ветхозаветный монстр — древнееврейское слово «хаттат» (חַטָּאת).

Если бы вы когда-нибудь читали книгу Левит в оригинале и не уснули к третьей главе, вы могли бы заметить странную вещь. Слово «хаттат» в Торе означает одновременно две абсолютно противоположные вещи: сам грех (мерзость, беззаконие) и козла или быка, которого приносят, чтобы этот грех уничтожить. Болезнь и лекарство называются одним термином. Древнее семитское мышление не знало наших абстрактных юридических полок. Для них ритуал был психосоматическим, почти физическим процессом. Когда грешник возлагал руки на голову жертвенного животного, происходил не символический перенос вины. Животное впитывало грех, материализовало его в себе, буквально становилось ходячим грехом. Его выводили за стан или сжигали, потому что оно становилось концентрированной скверной.

И Павел берет этот взрывоопасный храмовый образ и швыряет его в лицо рафинированным коринфским эллинам. Он говорит: Христос на кресте не просто пострадал за вас, выплатив судебный штраф какому-то небесному прокурору. Всё гораздо страшнее. Он аккумулировал, вобрал в себя весь мировой кошмар, всю грязь, всю низость, все концлагеря, предательства и скрытые мерзости человечества. Он стал этой грязью. Он стал самим грехом. Он стал тем, от чего Бог Отец в ужасе отвернулся.

Зачем Павлу этот лингвистический экстремизм? Ради второй части стиха, ради идеи радикального обмена. Бог делает Его грехом, «чтобы мы в Нем сделались праведностью пред Богом». Посмотрите на это космическое зеркало. Это не религия постепенного морального улучшения, где вы по воскресеньям откладываете по рублю в копилку своей святости. Это онтологическая революция. Происходит абсолютный, немыслимый бартер статусов. Абсолютный праведник забирает статус абсолютного космического отброса, а абсолютный банкрот получает статус и имя Самого Бога. Мы становимся не просто «помилованными грешниками», присевшими на краешек стула в раю. Мы становимся воплощенной праведностью Творца.

Что это значит для нас сегодня?

Во-первых, это полностью уничтожает наш религиозный невроз. Если этот обмен состоялся, то ваши попытки «заслужить» любовь Бога выглядят просто смешно. Вы не можете добавить ничего к статусу, который вам уже подарен через этот переворот. Христианство — это не кодекс унылых правил для тех, кто боится жить. Это манифест абсолютной, пугающей свободы. Это Радикальное Евангелие, которое переворачивает мир вверх тормашками.

Во-вторых, эта история должна вернуть нам интеллектуальную скромность. Мы так часто строим свои жесткие конфессиональные баррикады на основе переводов. Мы делим людей на «своих» и «чужих», цитируя строчки, которые в оригинале играли совершенно другими красками. Любознательность — это не грех гордыни, это базовая обязанность мыслящего человека. Знание контекста — это уважение к Автору. А вот упорная невежественность — грех. 

Да, апостол Павел предупреждал нас в том же письме: мы знаем отчасти, и видим сейчас как бы сквозь тусклое стекло, гадательно. Любой наш перевод, любое наше самое ортодоксальное богословие — это лишь царапины на поверхности бесконечной тайны. Но это не повод сидеть на мели и жевать ментальную жвачку поверхностных смыслов.

Павел гениален. Он создал язык, который до сих пор, спустя две тысячи лет, способен взрывать нам мозг, если мы себе услугу этот язык услышать. А вот мы… мы заслуживаем хорошей встряски. Мы превратили живой, обжигающий огонь первохристианского парадокса в безопасный, теплый сироп. Мы предпочли понятную «жертву за грех» пугающему и преображающему «стал грехом». Мы выбрали удобство вместо катарсиса, спрятавшись за авторитет Синодального перевода, как за теплую печку.

Пора взрослеть. Пора перестать молиться на переводческие компромиссы позапрошлого века и бояться острых углов в тексте. Текст Писания не нуждается в нашей защите или благочестивой цензуре. Он нуждается в нашей смелости. В смелости заглянуть за ширму привычных фраз и встретиться с Радикальным Евангелием лицом к лицу. Даже если от этой встречи наши священные коровы передохнут. Поверьте, оно того стоит.