Бестелесная душа — разорванный человек

Есть одна вещь, которую мы очень не любим признавать. Мы боимся своего тела.

Не всегда, конечно. В молодости вообще кажется, что тело — это что-то само собой разумеющееся. Оно работает, бегает, ест, спит, влюбляется, болеет и каким-то образом каждый раз снова приходит в себя.

А потом однажды утром ты смотришь в зеркало и понимаешь: что-то изменилось. Не вчера. Постепенно. Но изменилось.

Колени начинают реагировать на погоду. Спина напоминает о себе без всякой причины. Усталость становится не следствием тяжелого дня, а просто фоном. И ты вдруг обнаруживаешь, что тело — не тот послушный инструмент, каким еще недавно было.

И вот здесь возникает очень человеческая мысль: ну ладно. Это тело. Как будто это не совсем я. Тело стареет, а настоящий я где-то внутри остается прежним. Я тут решил, что внутри чувствую себя на 24 в свои телесные 50. Там, внутри, все еще тот человек, которым я себя помню. Более молодой. Более сильный. Легкий.

И, если честно, мысль довольно утешительная. Тело пусть портится. Главное, чтобы настоящий я остался цел. Проблема в том, что эта конструкция кажется нам почти очевидно христианской. Тело — одежда, душа — это истинная личность. Тело — в землю. Душа — к Богу.

Но вот вопрос: а действительно ли Библия именно так представляет человека? Неудобный вопрос.

Потому что идея человека как бессмертной души, временно заключенной в тело, гораздо ближе к некоторым античным философским представлениям, чем к тому, как человек описывается в Библии.

И вот тут начинается самое любопытное.

Мы привыкли думать, что человек состоит из двух частей: тела и души. Да, есть еще представление о троичности человека: дух, душа, тело. Это тоже греческая философская форма, которую, кстати, использует апостол Павел. Тело — материальное. Его можно увидеть, измерить, взвесить. Оно стареет и умирает.

Душа — невидимая. Вот там якобы и находится настоящий человек. Ее нельзя взвесить, но зато она, как положено настоящему человеку, должна пережить всё. Очень аккуратная система. И очень удобная. Только Библия с ней не особенно торопится соглашаться.

Начнем с самого начала.

Книга Бытия рассказывает о создании мира и человека. И там есть фраза, которую мы настолько часто слышали, что перестали замечать ее странность: Бог смотрит на созданное и говорит, что это хорошо. Материя — хороша. Земля — хороша. Живое тело — хорошо. Человек — отлично!

То есть проблема человека не в том, что он оказался заперт в материальном мире. Материальный мир изначально не был тюрьмой. И это довольно важное отличие.

Потому что в некоторых философских традициях тело действительно оказывается чем-то вроде помехи. Душа хочет вверх, тело тянет вниз. Душа бессмертна, тело смертно. Душа чистая, тело — источник страстей, ограничений и всяческих неприятностей.

Платон выразил эту мысль особенно ясно.

И христианство потом очень много с ним разговаривало. Иногда спорило. Иногда соглашалось. Иногда, надо признать, брало его язык и начинало использовать его так, будто это и есть язык Библии.

Вот только Библия говорит немного иначе. И чтобы это увидеть, придется вернуться к одному древнему еврейскому слову. Нефеш. В наших переводах оно часто переводится как «душа». И тут мы попадаем в ловушку. Потому что современный человек слышит «душа» и почти автоматически представляет что-то вроде невидимого внутреннего существа.

Вот есть я. Внутри меня есть душа. А снаружи — тело. Как матрешка. Только еврейское нефеш работает совсем не так. Оно может означать жизнь, живое существо, человека. В определенных контекстах связано с горлом, дыханием, жизненной потребностью. И это, между прочим, очень телесное слово.

Не какой-то прозрачный внутренний шарик. Горло! Там шумит дыхание. Туда ты ешь и пьешь. Буквально зависишь от окружающего мира. Попробуйте теперь вспомнить слова псалмопевца: «Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому». Мы привыкли слышать здесь что-то очень возвышенное. Душа стремится к Богу. Внутренний человек ищет Бога. Всё красиво. Но исходный образ гораздо более грубый. Жаждет горло. Человек хочет пить. Ему физически плохо без воды. И вот эта телесная жажда становится образом отношения с Богом.

Мне кажется, в этом есть что-то очень библейское. Бог не противопоставлен телу. Даже наша жажда может говорить о Боге.

А теперь Бытие.

Бог берет прах земной. Вдыхает в него дыхание жизни. И человек становится нефеш хайя — живым существом, живой душой, то есть легкие начинают дышать, сердце начинает биться, безжизненная форма начинает жить.

Вот здесь стоит задержаться. Бог не берет готовую душу и не помещает ее внутрь тела. Получается совсем другая последовательность. Прах. Дыхание. Жизнь. Человек. Не «вот тело, а внутри него душа». А человек как целостное живое существо, которое существует потому, что ему дана жизнь.

И дальше происходит вещь, которую мы часто просто не замечаем. Тем же выражением — нефеш хайя — в Бытии называются животные. Они тоже живые существа. Это не значит, что Библия считает человека просто еще одним животным. Нет. Человек создан по образу Бога, ему дана особая ответственность, особое достоинство, особое место в творении.

Но это достоинство не означает, что внутри человека спрятана какая-то особая бессмертная деталь. Мы — целые. Зависимые от дыхания, воды и еды. От сна, от людей, от мира. И, наконец, от Бога. И вот это уже начинает менять отношение к смерти.

Потому что если человек — целостное живое существо, то смерть не является просто выходом души из тела. Смерть разрушает человека. И Библия именно так к ней и относится. В ней нет восторженного: наконец-то душа освободилась от этой тяжелой материи. Есть плач, страх, крик.

Есть ощущение того, что произошло что-то неправильное. И в этом смысле библейское отношение к смерти удивительно трезвое. Смерть — враг. Не дверь в более удобное состояние. Не долгожданный выпуск из биологической тюрьмы. Враг.

Но тогда возникает вопрос.

А что делать с Новым Заветом? Он ведь написан по-гречески. И там есть слово психе, которое тоже переводится как «душа». И вот здесь мы снова можем поспешить. Например, Иисус говорит: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить». Ну всё. Вот она, казалось бы, привычная схема. Тело можно убить. А душу нельзя. Но дочитаем. Через несколько секунд Иисус говорит: «Бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне».

И тут становится интересно. Если душа — это бессмертная субстанция, которую невозможно уничтожить по определению, то что значит «погубить душу»? Похоже, Иисус говорит не о двух независимых существах внутри человека. Речь идет о жизни человека. О человеке как о человеке. О том, что люди могут убить тебя, но не могут решить твою истинную судьбу.

Это очень другая надежда. Она не говорит: не бойся, потому что внутри тебя есть нечто, что смерть физически не способна уничтожить. Она говорит: не бойся, потому что смерть — не последнее слово. Последнее слово о тебе остается у Бога.

И вот это, пожалуй, гораздо серьезнее. Потому что тогда моя надежда не зависит от того, насколько удачно я устроен внутри. Не нужно искать в себе бессмертную деталь. Можно просто доверять Богу.

И здесь мы приходим к воскресению.

Вот что интересно: если бы главной христианской надеждой было бессмертие души, воскресение тела вообще выглядело бы немного странно. Зачем возвращать тело, если самое главное уже спасено?

Но христианство с самого начала говорит именно о воскресении. Не просто о продолжении существования души. О воскресении. То есть о восстановлении жизни человека. И это очень хорошо согласуется с библейской картиной человека.

Бог спасает не лучшую часть человека. Он спасает человека. Не мою «душу» вместо меня. Меня. Со всем тем, что делает меня мной. Память, образ, голос, тело, история, биография. И тех, кто значим для меня. С тем, что сейчас кажется мне совершенно обычным и даже незначительным.

Потому что Бог, если говорить христианским языком, любит не абстрактную человеческую сущность. Он знает человека. Конкретного человека. По имени.

Но здесь можно возразить.

Хорошо. Допустим, в начале Библии человек целостен, тело не является тюрьмой, а «душа» — не отдельная бессмертная деталь внутри человека. Но ведь потом произошло грехопадение. Человек стал смертным. Тело разрушается. И что же тогда? Не осталось ли в нем хотя бы чего-то, что смерть тела не может уничтожить? И вообще — если Ветхий Завет говорит об этом довольно скупо, то почему Новый Завет вдруг начинает осторожно приоткрывать какую-то другую картину?

Вот здесь, мне кажется, не стоит делать вид, что проблемы нет.

Потому что Новый Завет действительно говорит о посмертном существовании человека. Вспомним хотя бы притчу о богаче и Лазаре, где после смерти оба оказываются в совершенно определенном состоянии. Или слова Павла о желании «выйти из тела и водвориться у Господа». Или знаменитое: «Ибо для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение». И есть, наконец, фраза из Первого послания к Фессалоникийцам: «Сам же Бог мира да освятит вас во всей полноте, и ваш дух и душа и тело да сохранится без порока в пришествие Господа нашего Иисуса Христа».

Так что было бы неправильно сказать: Новый Завет вообще не знает никакого существования человека после смерти до воскресения. Знает.

Но штука в том, что он и здесь не дает нам той аккуратной схемы, которую мы так любим: тело отдельно, бессмертная душа отдельно, дух — еще одна отдельная деталь. Павел, когда говорит о духе, душе и теле, не обязательно раскладывает человека на три самостоятельные субстанции. Он может просто описывать человека с разных сторон — как живое, телесное и духовное существо. И, в конце концов, он может использовать эту культурологическую концепцию, которая принята в греческом мире, для того, чтобы понятно читателю объяснить — все имеет значение. Даже если вы делите человека на дух, душу и тело, все равно только все это «в сборе» ценно для Бога.

А притча о богаче и Лазаре вообще не является трактатом о строении посмертной реальности. И слова Павла о желании быть «у Господа» не превращают христианскую надежду в учение о бессмертии души. Между смертью и воскресением действительно остается какая-то тайна. Новый Завет не закрывает ее красивой философской системой. Тот же Павел постулирует воскресение в теле как базу христианской веры.

И, может быть, именно здесь стоит быть осторожными. Христианство, похоже, позволяет нам сказать две вещи одновременно. Смерть не уничтожает человека окончательно, потому что человек остается в руках Бога. Но окончательной надеждой все равно является не бесплотное существование души, а воскресение. Между этими двумя точками Новый Завет оставляет нам достаточно света, чтобы надеяться, и достаточно тишины, чтобы не изображать из себя людей, которым известно устройство иного мира.

Наверное, поэтому мне немного не нравится привычное представление о Небе как о месте, куда после смерти улетают души. Не потому, что надежды на жизнь с Богом нет. А потому, что эта картинка слишком быстро превращает землю в что-то вроде временного вокзала. Потерпи здесь. Потом будет настоящее.

Здесь тело. Там душа. Здесь проблемы. Там всё хорошо.

Только Иисус учит нас молиться иначе: «Да приидет Царствие Твое. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе».

Заметьте: не «забери нас с земли». А «пусть Твоя воля будет на земле». Это совсем другая надежда. Небо не должно просто победить землю путем ее отмены. Божье Царство должно прийти сюда.

И в конце библейской истории мы снова видим не бегство человека из мира, а обновление творения. Это очень важная вещь. Потому что христианство в своей глубине не говорит человеку: научись быть как можно менее телесным. Оно говорит: твоя телесность тоже имеет значение.

Твоя жизнь здесь имеет значение. То, как ты относишься к другому человеку, имеет значение. То, как ты ешь, спишь, работаешь, любишь, стареешь, болеешь, заботишься о ребенке, обнимаешь близкого, сидишь рядом с человеком, которому плохо, — всё это происходит не где-то на периферии настоящей жизни. Это и есть человеческая жизнь.

И тут я понимаю одну неприятную вещь о себе.

Мне самому иногда очень не хочется отождествлять себя со своим телом. Особенно когда оно напоминает, что я не вечен и со временем становится «чужим». Хочется сказать: ну это просто тело. Неважно. Настоящий я где-то внутри.

Но почему, собственно? Почему мы решили, что настоящий человек должен быть невидимым? Почему лицо, голос, руки, походка, возраст, болезни — всё это считается каким-то второстепенным приложением к «настоящему мне»?

Возможно, это и есть одна из наших главных ошибок. Мы настолько привыкли раскалывать человека на части, что потом сами не знаем, какую именно часть нужно спасать. Но Библия, кажется, предлагает гораздо более цельную картину.

Человек — это не душа, которая временно пользуется телом. Человек — это человек. Живой, телесный, зависимый, уязвимый. И именно поэтому смерть так страшна. Но именно поэтому воскресение так важно.

Если смерть разрушает человека целиком, то и надежда Бога касается человека целиком. Мне не нужно надеяться на то, что где-то в мне спрятано бессмертие. Я могу надеяться на Бога всегда, равно как и здесь и сейчас. И, может быть, это даже труднее.

Остается доверие. Бог помнит меня. Бог знает меня. Бог любит меня.

И если однажды мое тело станет прахом, это еще не значит, что моя история для Него закончилась. Когда-то Он уже взял прах и сделал его живым человеком. Почему мы думаем, что для Него это возможно только один раз?

Жизнь в полноте.

Поэтому мне нравится мысль, которая сначала кажется довольно простой, а потом оказывается почти неудобной: мы не призваны к непонятной аморфной бестелесной жизни. Нам нужно учиться быть людьми в полной мере, как Иисус был человеком. Да и воскрес Он в теле.

Мы учимся быть людьми. Дышать, любить, радоваться, уставать, болеть, стареть, воспитывать детей, обнимать любимых. Переживать утраты, подниматься. И однажды умереть. Потому, что мы пока живем в мире, где смерть существует.

Христианская надежда не в том, что где-то внутри меня сидит маленькая бессмертная версия меня, которая спокойно переждет смерть тела и улетит в высь. Надежда в другом. Мы для Бога значимы и важны уже сейчас. Полностью. И тогда слово «душа» начинает звучать иначе. Это признание нашей жизни.

И если Бог действительно воскресит мертвых, значит, Он вернет не какую-то лучшую часть меня. Он вернет меня. Целого.

И, пожалуй, в этом гораздо больше надежды, чем в мечте однажды стать чистым духом. Потому что Бог, если верить Библии, не хочет избавить нас от нашего человеческого естества. Он хочет его преобразить. Он хочет вернуть человеку жизнь.