Швы и шеравость в Библии

Есть странная вещь, которую я заметил за собой не сразу. Чем больше читаешь Библию, тем труднее делать вид, что это гладкая книга. В ней есть швы. Иногда совсем незаметные. Иногда такие, что палец цепляется.

Две истории рядом рассказывают одно и то же немного по-разному. Один евангелист помещает событие в одно место, другой — в другое. В одном рассказе детали выглядят так, в другом иначе. Где-то два списка имен не совпадают. Где-то хронология начинает сопротивляться попытке выстроить её в одну ровную линию.

И вот здесь начинается самое интересное. Потому что для многих людей это почти катастрофа. Если Библия — Слово Божье, говорят они, в ней не должно быть таких вещей. Бог не ошибается. Значит, если мы видим противоречие, ошибаемся мы. Надо только найти правильное объяснение.

И начинается работа. Удивительно изобретательная. Но иногда мне кажется, что мы защищаем не Библию. Мы защищаем собственное представление о том, какой Библия обязана быть.

Богодухновенность — это не диктовка

Есть фраза апостола Павла, которую все знают: «Всё Писание богодухновенно».Это сказано во Втором послании к Тимофею. Но интересно, что именно мы вкладываем в слово «богодухновенно». Представляем ли мы Бога, который словно сидит над плечом автора и диктует ему каждое слово? «Пиши вот так. Теперь это слово. Теперь следующую фразу. Ошибаться нельзя».

Если представить богодухновенность именно так, любое расхождение становится проблемой. Но в таком случае возникает другой вопрос. А где тогда человек? Где Матфей со своим способом видеть Иисуса? Где Марк? Лука? Иоанн? Почему они не говорят одним голосом? Почему у каждого собственная композиция, собственные акценты, собственный словарь, собственное отношение к событиям?

И вот здесь я бы остановился. Потому что, возможно, богодухновенность — это не отсутствие человеческого голоса. Возможно, это присутствие Бога внутри человеческой истории, которая при этом остаётся человеческой. А значит, со всеми её особенностями.

С памятью, интерпретацией, ограниченностью языка. С культурой, вопросами. И даже со швами.

Первая страница уже предупреждает нас

Откройте Бытие. В первой главе мы видим величественную картину творения: свет, небо, суша, море, растения, светила, животные, человек. Почти космическая литургия.

«И сказал Бог…» И возникает. Порядок за порядком. А затем начинается вторая глава. И вдруг камера приближает изображение. Перед нами уже не космос, а земля.

Прах, человек, сад, дыхание. Одиночество, животные. Женщина.

Если читать эти главы как два последовательных протокола одного события, вопросы появляются очень быстро. Но если читать их как два свидетельства о творении, два способа говорить о том, что значит быть человеком перед Богом, всё меняется.

Первая история смотрит сверху. Вторая — с земли. Первая говорит о космосе. Вторая — о человеке. Первая: мир не случаен. Вторая: человек не одинок.

И мне кажется, что здесь начинается важная вещь. Нам не обязательно выбирать одну историю и объявлять вторую ошибкой. Иногда две истории нужны потому, что одной всего не скажешь.

Швы, которые остались

Есть ещё одна возможность, о которой стоит знать. Некоторые швы в Библии могут объясняться не просто особенностями памяти или жанра. А тем, что сами библейские книги складывались постепенно из разных древних традиций.

В библеистике существует так называемая документальная гипотеза. В её классическом варианте исследователи предполагают, что Пятикнижие возникло из нескольких источников, которые позднее были соединены редакторами. Ричард Фридман в книге «Как создавалась Библия» подробно развивает эту идею, обращая внимание на повторения, различия в языке, именах Бога, стиле и богословских акцентах.

Самый известный пример — история потопа.

Если читать её внимательно, в глаза бросаются странности. В одном месте Ной должен взять в ковчег по паре животных, в другом говорится о семи парах чистых животных. Где-то дождь продолжается сорок дней, а общая хронология прихода воды оказывается значительно длиннее. Если попытаться разделить рассказ на предполагаемые древние источники, многие из этих несоответствий исчезают: мы получаем два похожих рассказа, которые позднее были соединены в один.

Похожая ситуация встречается уже в первых главах Бытия: две истории о творении, различные по композиции и акцентам. Есть повторяющиеся истории об Аврааме, Иакове, событиях Исхода.

Важно: документальная гипотеза не является доказанным единственным объяснением происхождения Пятикнижия. Современные исследователи спорят о количестве источников, их датировке и даже о самом механизме редакции.

Но сама возможность очень важна. Потому что тогда «противоречие» иногда оказывается не ошибкой автора, а швом между двумя древними традициями. И самое удивительное: редакторы не всегда эти швы уничтожали. Они сохраняли разные голоса. Может быть, потому, что для них истина не требовала, чтобы все рассказывали одну и ту же историю одинаковыми словами.

И это возвращает нас к вопросу о богодухновенности. Возможно, богодухновенность — не отсутствие человеческого в тексте. Может быть, это способность Бога говорить через человеческое, не уничтожая его.

Но бывают настоящие расхождения

В тексте и правда есть расхождения, которые никак не получается свести в одно. И это не страшно признать. Например, родословия Иисуса у Матфея и Луки устроены по-разному.

История очищения Храма у синоптических Евангелий находится в конце земного служения Иисуса, а у Иоанна — практически в начале.

Рассказы о воскресении тоже не складываются в один идеально синхронизированный протокол. Кто пришёл первым? Сколько было женщин? Сколько ангелов? Что произошло непосредственно после?

Если очень захотеть, можно написать гармонизацию почти для всего. Можно предположить, что один евангелист просто пропустил то, о чём рассказал другой. Можно переставить события. Можно объяснить различия особенностями перевода.

Иногда это вполне разумно. Но иногда получается странная игра. Мы уже не читаем текст. Мы ремонтируем его. И чем сложнее становится конструкция, тем больше хочется спросить: А почему мы вообще решили, что Бог обязан был оставить нам четыре идеально совпадающих протокола?

Четыре Евангелия — не четыре камеры наблюдения

Мне нравится здесь очень простая мысль. Евангелисты не были операторами камер видеонаблюдения. Они не пытались дать нам четыре независимые записи одного и того же дня с разных ракурсов. Они свидетельствовали об Иисусе. И свидетельство всегда связано с человеком, который свидетельствует.

Матфей видит в Иисусе исполнение истории Израиля. Марк пишет стремительно для римской молодежи. Его Иисус постоянно идёт, действует, встречается с людьми, вступает в конфликт.

Лука особенно внимательно смотрит на тех, кто оказывается на краю: бедных, женщин, чужаков, грешников.

А Иоанн вообще начинает не с Вифлеема. Он начинает с вечности: «В начале было Слово». Это не четыре одинаковых рассказчика. Это четыре голоса. И странным образом Церковь не стала выбирать одного или сводить все четыре текста в один гармоничный. Она сохранила всех.

Мне кажется, это очень важно. Потому что Церковь могла сделать то, что позднее пытался сделать Татиан со своим «Диатессароном»: собрать четыре Евангелия в одну согласованную историю. Но каноническими остались четыре отдельных текста. Не один. Четыре. С их разными акцентами, архитектурой, напряжением, со швами.

Шов иногда говорит больше, чем гладкая поверхность

Есть одна вещь, которую мы плохо понимаем в современном мире. Мы привыкли считать противоречие признаком брака. Если два человека рассказывают историю немного по-разному, значит, кто-то врёт. Если два документа расходятся, значит, один надо исправить. Если четыре свидетеля говорят абсолютно одинаково — мы почему-то называем это надёжностью. Хотя любой следователь знает, что слишком одинаковые свидетельства тоже могут вызывать вопросы.

Человек помнит не фотографию. Он помнит пережитое. И каждый человек видит пережитое из своей точки. Это не означает, что истина исчезает. Это означает, что свидетельство не равно стенограмме. И Библия удивительным образом не скрывает человеческую сторону свидетельства.Она не превращает своих авторов в диктофон. Именно поэтому в ней так много голосов. И поэтому она временами спорит сама с собой.

Есть ещё более трудный вопрос

Но с хронологическими расхождениями всё-таки довольно легко. Гораздо труднее другое.

Этика. Что делать с Библией, когда один текст говорит: «око за око», а Иисус говорит: «любите врагов ваших»? Что делать с войнами, насилием, проклятиями, уничтожением врагов? Что делать с образами Бога, которые современному человеку иногда кажутся совершенно несовместимыми?

Вот здесь уже не получится просто сказать: «Это разные жанры». Да, жанры важны. Исторический рассказ не читается так же, как псалом.

Пророческая гипербола не является военным отчётом. Древний язык победы часто был гораздо более абсолютным, чем фактический результат военного конфликта.

Но проблема всё равно остаётся. И, возможно, не надо её слишком быстро решать. Потому что Библия сама содержит историю изменения человеческого понимания Бога. Не в смысле, что Бог вчера был одним, а сегодня стал другим. А в том смысле, что человек постепенно учился видеть Бога.

Авраам ещё приносит жертвы. Моисей получает закон. Пророки начинают говорить о милости и справедливости гораздо глубже самого ритуала.

А затем появляется человек, который говорит: «Вы слышали, что сказано… А Я говорю вам». И дальше оказывается, что вопрос уже не только в том, что разрешено делать с врагом. Вопрос в том, кем становится твоё сердце по отношению к врагу. Это не отменяет древнего текста. Но это заставляет читать его как часть дороги.

Писание не прячет человеческую историю

Мне вообще кажется очень важным, что Библия не похожа на книгу, которую писали ради создания хорошей репутации своих героев.

Авраам лжёт. Моисей сомневается. Давид совершает то, после чего нормальная биография обычно заканчивается.

Пётр отрекается. Ученики спорят о том, кто из них главный. Апостолы не всегда понимают Иисуса. Даже Павел и Варнава могут так сильно поссориться, что расходятся.

Если бы кто-то хотел написать идеальную религиозную книгу, можно было бы вырезать половину этого материала. Сделать героев немного благороднее. Учеников поумнее. Сделать пророков убедительнее. Историю ровнее.

Но Библия почему-то не стала такой. Она оставила грязь. Сомнения, провалы, непонимание. И это, пожалуй, одна из причин, почему я продолжаю ей доверять. Не потому, что она избавлена от человеческого. А потому, что она не делает вид, будто человеческого не существует.

Что тогда значит «Слово Божье»?

Вот здесь начинается самое интересное. Если Библия — не энциклопедия, почему мы называем её Словом Божьим? Наверное, потому, что «слово» — это не только набор безошибочных сведений. Когда я говорю человеку: «Я люблю тебя», я не передаю ему статистическую информацию.Я делаю нечто гораздо большее. Я вступаю с ним в отношение.

В Библии Бог тоже не просто сообщает сведения о Себе. Он входит в историю. Говорит. Зовёт. Спорит. Молчит. Обещает. Судит. Прощает.

И в христианском понимании в какой-то момент делает вообще немыслимое: Слово становится плотью. Человеком! И тогда оказывается, что христианство — это не религия безупречного текста. Оно говорит о Боге, который входит в человеческую реальность, как она есть. Даже в смерть.

Может быть, нам просто страшно

Я думаю, нас пугают швы не только потому, что мы боимся за Библию. За себя. Потому что если одна маленькая трещина допустима, возникает вопрос: а где еще? Если здесь можно признать напряжение, почему нельзя признать его где-то еще?  Если я не знаю, как согласовать два текста, могу ли я всё равно доверять Писанию? Если Библия не даёт мне идеально гладкой системы, на что тогда опираться?

Это очень человеческий страх. Нам хочется твёрдой поверхности. Формулы. Гарантии. Кнопки, после нажатия которой всё становится ясно.

Но вера вообще редко работает таким образом. Вера начинается не там, где исчезли все вопросы. Иногда она начинается там, где вопрос остался, а человек всё равно продолжает идти.

Швы не обязательно разрушают целое

Когда-то мне казалось, что если найти в Библии «противоречие», нужно обязательно его решить. Теперь я думаю немного иначе.

Иногда его нужно сначала увидеть. Посидеть рядом. Не торопиться. Спросить: почему здесь два голоса? Почему автор рассказал именно так? Что он хочет сказать? Как этот текст жил до того, как оказался рядом с другим текстом? Что происходит, когда я перестаю заставлять их говорить одинаковыми словами?

И иногда вдруг оказывается, что шов — не дефект. Он показывает, как книга росла. Как поколения людей сохраняли память о Боге. Как один опыт накладывался на другой. Как вопросы не уничтожали веру, а становились её частью.

Библия в таком случае перестаёт быть стеклянным монолитом. Она становится чем-то гораздо более живым. Библиотекой. Историей. Диалогом. Свидетельством людей, которые пытались говорить о Невидимом человеческими словами.

И, может быть, именно поэтому не стоит прятать её швы. Потому что без них это будет совсем не та книга. Гладкая, аккуратная, удобная. Не без жизни.

А жизнь никогда не бывает гладкой. Мы сами состоим из швов. Из того, что помним по-разному. Из вещей, которые раньше понимали иначе. Из вопросов, на которые пока нет ответа. Из собственных противоречий.

И если Бог действительно решил говорить с человеком внутри человеческой истории, почему Его слово должно было выглядеть стерильнее самой этой истории? Мне кажется, богодухновенность не обязана означать отсутствие швов.

Возможно, она означает нечто гораздо более трудное. Что через эти человеческие голоса, через разные эпохи, характеры, ошибки, страхи и надежды — через всё это — до нас каким-то образом продолжает доходить Голос. Божья история отношений с человеком, которые никогда не заканчиваются. Бог, который все время приближается к нам и становится в Иисусе вообще родным и близким. Потому что Он живой, и мы живые.

— Дмитрий Ватуля