«И раскаялся Господь…» Как это?

Есть библейские тексты, которые хочется немедленно объяснить. Не потому, что они непонятны, а потому, что они слишком понятны, и именно поэтому ставят нас в неловкое положение.

В шестой главе Книги Бытия сказано: «И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем». Если читать эти слова буквально в современном значении, получается странная картина. Бог создал человека, увидел, что получилось, пожалел о Своём решении и расстроился.

Но разве Бог не знает заранее, что произойдёт? Разве Он не неизменен? Разве Бог может пожалеть о собственном решении так, как человек жалеет о вчерашнем поступке?

И вот здесь начинается гораздо более интересный вопрос. Возможно, проблема находится не только в том, что Библия говорит о Боге, но и в том, каким языком она вообще может говорить о Боге.

Человеку невозможно говорить о Боге каким-либо иным языком.

Бог в словах

Мы можем попытаться рассуждать о Боге философски. Можно говорить о Боге как об Абсолюте, Первопричине, Необходимом Существе, Неподвижном Перводвигателе. В истории философии были построены грандиозные системы, в которых Бог описывался через категории бытия, необходимости, простоты, неизменности и вечности.

Но есть проблема.

Такой язык может быть интеллектуально точнее но почти ничего не говорит о том, как человеку жить в отношении с Богом.

Человеку трудно молиться Первопричине. Трудно благодарить Необходимое Существо. Трудно просить Неподвижный Перводвигатель о милости или о том, чтобы он что-нибудь двинул. И уж совсем трудно любить философский абсолют.

Библейский язык устроен иначе.

Бог говорит. Бог слышит. Бог видит. Бог гневается. Бог милует. Бог помнит. Бог забывает. Бог ревнует. Бог скорбит. Бог обращается к человеку. Бог зовёт. Бог отвечает.

И иногда Бог даже «сожалеет».

Это называется антропоморфизмом — описанием Бога через человеческие образы, свойства, действия и переживания. Библия говорит о Боге так, словно Он действует и переживает в категориях, знакомых человеку.

Но антропоморфизм — не просто набор наивных метафор, которые образованный человек должен перерасти. Он одновременно является ограничением и возможностью.

Ограничением, потому что человеческий язык не способен вместить Бога. Когда мы говорим «Бог видит», мы не утверждаем, что у Бога есть глаза. Когда говорим «Бог услышал молитву», речь не обязательно идёт о физическом слухе. Когда говорим, что Бог «раскаялся», мы не обязаны представлять Бога человеком, который утром принял одно решение, а вечером понял, что ошибся.

Наш язык конечен, а Бог — нет. Любое наше слово о Нём неизбежно оказывается человеческим словом.

Но в этом же находится удивительная возможность. Потому что без такого языка Бог остался бы для нас безличным абсолютом.

«Раскаялся» — значит ли это, что Бог ошибся?

В Бытии 6:6 используется еврейское слово נחם — naḥam. Его значение значительно шире привычного русского «раскаялся». В зависимости от контекста оно может передавать идеи сожаления, скорби, изменения отношения или отказа от предполагаемого действия.

Поэтому современное слово «раскаялся» может создавать дополнительную проблему. Для нас раскаяние обычно означает признание собственной ошибки: я сделал что-то неправильно и теперь жалею об этом.

Но текст Бытия вовсе не обязан сообщать именно это о Боге.

В центре фразы находится не ошибка Бога, а Его отношение к человеку: Бог видит человеческое зло и «восскорбел в сердце Своём».

И это важно.

Библия не говорит о Боге как о безразличной силе, которая однажды запустила Вселенную и теперь просто наблюдает за выполнением заранее заданной программы.

Напротив, библейский Бог вступает в историю. Его отношение к человеку имеет значение. И человек может своим поступком изменить ситуацию.

Это видно и в других текстах.

В Исходе 32 Моисей ходатайствует за Израиль после истории с золотым тельцом, и объявленное Богом наказание не осуществляется в первоначальном виде. В книге Ионы Бог предупреждает Ниневию о грядущем уничтожении, жители города раскаиваются, и катастрофа не происходит. В Иеремии 18 Бог прямо говорит о возможности изменить объявленное решение в зависимости от поведения человека.

Получается странная вещь: библейское пророчество иногда не просто сообщает человеку его будущее. Оно обращается к нему таким образом, чтобы его будущее могло измениться.

Предупреждение становится частью происходящего. И это уже не просто вопрос о грамматике. Это вопрос о человеческой свободе.

Если Бог неизменен, имеет ли значение то, что мы делаем?

В Библии есть и другая линия. В Числах сказано: «Бог не человек, чтоб Ему лгать, и не сын человеческий, чтоб Ему изменяться». У Малахии Бог говорит: «Я Господь, Я не изменяюсь». Послание Иакова говорит о Боге, у Которого нет «изменения и ни тени перемены».

Значит ли это, что одна группа текстов противоречит другой?

Не обязательно.

Проблема возникает, если мы автоматически отождествляем неизменность Бога с неизменностью каждого Его действия в каждой ситуации.

Но это разные вещи.

Если человек изменился, отношение к нему может измениться, не потому что изменился характер Бога, а потому что изменилась сама ситуация отношений с позиции человека.

Представим простую человеческую аналогию. Один и тот же человек может сказать своему ребёнку: «Если ты продолжишь переходить дорогу на красный свет, я не позволю тебе гулять одному». Когда ребёнок перестаёт это делать, отец отменяет ограничение. Изменилось ли его отношение к безопасности ребёнка? Нет. Напротив, именно неизменность его отношения объясняет изменение конкретного действия.

Конечно, аналогия с Богом ограничена. Но она позволяет увидеть важную вещь: изменение действия не обязательно означает изменение характера.

В библейском повествовании Бог может действовать по-разному в отношении разных состояний человека, оставаясь тем же Богом.

Поэтому вопрос может быть поставлен иначе. Не «может ли Бог передумать?», а: может ли неизменный Бог вступать в изменяющиеся отношения с изменяющимся человеком?

Библейский материал, похоже, заставляет нас ответить на этот вопрос серьёзнее, чем простое «да» или «нет».

А что тогда делает молитва?

Здесь проблема становится ещё острее. Если Бог неизменен, зачем молиться? Если всё уже определено и человеческая молитва не может ничего изменить, молитва легко превращается в психологическую практику: она меняет не реальность, а только самого молящегося.

Но некоторые библейские истории не позволяют так легко решить вопрос. Моисей молится, и после этого меняется дальнейшее действие Бога. Авраам спорит с Богом о Содоме. Иона возмущается тем, что Бог не совершил объявленного наказания Ниневии.

Авраам, Моисей, Иона — все они представлены не как люди, которым запрещено вмешиваться в божественный замысел, а как участники разговора.

Это не значит, что человек становится равным Богу или заставляет Бога делать то, чего Бог делать не хочет. Всё намного интереснее: человеческое действие включено в библейское понимание Божьего действия.

Молитва становится не попыткой уговорить небесную администрацию пересмотреть решение. Она становится частью отношений. И здесь антропоморфный язык Библии начинает выглядеть совсем иначе.

Когда Писание говорит, что Бог «услышал», «пожалел», «изменил решение» или «восскорбел», оно сообщает не физику божественной психологии. Оно говорит человеку: твои действия не бессмысленны. Твоя молитва не бессмысленна. Твоё покаяние не бессмысленно. Твоё зло не бессмысленно. Твоя любовь тоже не бессмысленна.

Ты не просто выполняешь программу.

Бог и человеческая история

Наверное, поэтому библейский Бог так сильно отличается от абстрактного философского Абсолюта.

Философский Бог может быть совершенен именно потому, что в Нём ничего не происходит. Он не становится другим, ничего не приобретает, ничего не теряет и ни от чего не зависит.

Но библейский Бог оказывается связан с историей. Он говорит с Авраамом. Он спорит с Моисеем. Он посылает Иону. Он слышит молитву. Он отвечает на человеческое действие.

Это не обязательно означает, что Бог меняется в Своей сущности. Возможно, наоборот: именно потому, что Бог остаётся Богом, Его отношение к человеку может быть живым и подвижным.

И здесь возникает почти парадоксальная мысль. Если Бог абсолютно неизменен в смысле неподвижности, тогда человеку остаётся только приспосабливаться к уже установленной реальности.

Но если неизменность Бога означает верность Своему характеру, любви и отношению к творению, тогда внутри этой верности возникает пространство для настоящего диалога.

Человек может ответить. Бог может ответить на этот ответ. И тогда история перестаёт быть исполнением заранее написанного сценария. Она становится отношением.

Мы не знаем Бога вне нашего языка

Но здесь необходимо сохранить осторожность. Нам нельзя превращать антропоморфизм в утверждение, будто Бог буквально испытывает человеческие эмоции в том же самом смысле, в каком испытываем их мы.

Мы не знаем Бога вне человеческого восприятия. Даже слово «Бог» уже является частью человеческого языка.

Мы читаем текст, переводим его, интерпретируем, связываем с собственным опытом. Мы никогда не получаем Бога как предмет лабораторного исследования.

И это ограничение нельзя устранить. Но, возможно, его и не нужно устранять. Потому что человеческий язык о Боге существует не только для того, чтобы дать нам точную схему устройства божественной реальности. Он существует ещё и для того, чтобы сделать возможными отношения.

Когда ребёнок говорит отцу: «Папа, ты меня не слышишь», он не формулирует философский трактат о природе слуха. Он говорит о своих отношениях и своем восприятии, о том, что он чувствует. Когда псалмопевец говорит: «Не скрывай лица Твоего от меня», он не утверждает, что у Бога есть лицо, которое может физически прятаться. Он говорит о переживании близости и оставленности.

И когда Библия говорит, что Бог «раскаялся», возможно, она делает то же самое: говорит человеческими словами о реальности, которая превосходит человеческие слова. У языка есть предел. Но у него есть и дар. Он позволяет нам обращаться к Богу не как к формуле, а как к Тому, с Кем можно говорить.

Не программа, а сотворчество

Тогда слова о том, что Бог «передумал», «отменил наказание» или «изменил решение», приобретают ещё одно значение.

Они говорят не столько о непостоянстве Бога, сколько о значимости человека. Если человек ничего не может изменить, если его поступки лишь исполняют уже написанный сценарий, тогда свобода оказывается почти декорацией.

Но библейская история снова и снова изображает человека как участника. Моисей говорит, и история движется иначе. Ниневия кается, и приговор отменяется. Человек молится, и молитва меняет действительность. Человек выбирает зло, и это имеет последствия. Человек выбирает добро, и это тоже имеет последствия.

Это не означает, что человек становится соавтором Бога в равном Ему смысле. Творец остаётся Творцом, а человек остаётся творением. Но человек может быть участником творения своей собственной истории.

И, может быть, именно здесь находится один из самых глубоких смыслов библейского антропоморфизма. Он говорит нам о Боге настолько человеческим языком, насколько это необходимо, чтобы мы поняли: перед нами не безличная сила. Перед нами Тот, с Кем возможны отношения. А отношения по определению предполагают ответ.

Мы не просто проживаем программу. Мы отвечаем, выбираем, ошибаемся, возвращаемся, просим, любим, сопротивляемся, меняемся. И если библейский язык позволяет сказать, что Бог в ответ «передумал», «пожалел» или «смилостивился», возможно, нам не нужно прежде всего искать в этих словах подвох.

Возможно, сначала стоит услышать другое: то, что мы делаем, имеет значение. Именно поэтому Бог Библии говорит с человеком человеческим языком. Не потому, что Бог сводится к человеку. А потому, что человек может встретить Бога только там, где между ними возникает слово, эмоция, отношение.

И, возможно, неизменность Бога заключается не в том, что ничего нельзя изменить, а в том, что в любых изменениях истории Он остаётся верным Себе и продолжает звать человека в эту историю. Не в программу. В отношения.