Догма | Троица

Формула, которая не складывается

Иногда мне кажется, что христианство начинается не с морали и даже не с надежды, а с внутреннего недоумения.

Попробуйте вслух произнести: Бог один. А потом — Бог Отец, Сын и Дух. Разум на секунду спотыкается. 1 = 3. Для математика это ошибка. Для логика — противоречие. А для христианина здесь не задача, а жизнь.

Догмат о Троице — не самая удобная часть веры. Он не греет напрямую, не утешает мгновенно, не упрощает жизнь. Он даже не очевиден из текста Нового Завета. Апостолы не оставили нам аккуратной формулы. Они не писали трактатов о «сущности» и «ипостасях». Они пережили встречу. Они молились Иисусу как Господу. Они знали дыхание Духа в общине. И только потом появились слова.

Слово «Троица» вообще отсутствует в Писании. Его произнёс позже Феофил Антиохийский (примерно в 180 году). На латинском Западе Тертуллиан сказал «Trinitas». Но это было уже после того, как Церковь начала крестить так, как крестят и сегодня — «во имя Отца и Сына и Святого Духа». Практика родилась раньше формулы. Опыт — раньше терминологии.

И всё же эта формула стала вопросом жизни и смерти.

В IV веке Арий предложил, по-человечески говоря, очень удобное объяснение: Христос — величайшее творение, но не Сам Бог. Логично. Понятно. Все ясно.  Но если Христос — не Бог, то спасение превращается в метафору. Тогда между Творцом и нами остаётся дистанция, которую никто не преодолел.

На Соборе в Никее появилось слово, которого нет в Библии — «единосущный». Сын — той же сущности, что и Отец. Это было почти круто: использовать философский термин, чтобы защитить тайну. Иногда, чтобы сохранить верность опыту, приходится говорить на языке эпохи.

Потом были споры, ссылки, скандалы. Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский попытались сказать осторожнее: Бог — одна сущность, но три Лица. Не три бога. И не один Бог в трёх масках. А три Лица, которые существуют друг для друга. Отец — источник. Сын — рождается. Дух — исходит. Это не иерархия, а отношения.

И здесь начинается то, что для меня важнее истории терминов.

Если Бог — одиночная абсолютная сила, тогда любовь появляется только после творения. Тогда Бог сначала был один, а потом решил полюбить. Но если Бог — Троица, значит любовь не начинается никогда. Она вечна. Бог не учится быть любовью. Он ею является.

И тогда всё меняется.

Странно, однако, что вопрос Троицы — от кого исходит Дух Святой: от Отца или от Отца и Сына (так решили латиняне — filioque) — привел к великому расколу на католиков и православных. Хотя, это была даже не причина раскола, а, наверное, повод. Исходит ли Дух только от Отца, или от Отца и Сына? Восток защищал единство источника. Запад пытался сохранить полноту взаимности. И в какой-то момент спор о Боге стал причиной разрыва людей. Тайна, которая должна была объединять, стала линией раздела.

В XX веке, после войн и лагерей, богословы снова вернулись к Троице. Владимир Лосский напомнил, что Троица — это не абстрактная схема, а путь к обожению, к участию в Божественной жизни.

Карл Ранер честно заметил, что большинство верующих едва ли почувствовали бы исчезновение этого догмата.

Юрген Мольтман в книге «Распятый Бог» показал крест как внутреннее событие самой Троицы — страдание Сына, сострадание Отца, Дух как любовь, не прерывающаяся даже смертью.

Мне важно не то, кто из них точнее. Мне важно, что без Троицы Бог становится как будто одиноким. Тогда и мы тоже остаёмся одинокими.

Сегодня человек разрывается между двумя крайностями. С одной стороны — растворение в массе, где личность не значит ничего. С другой — изолированное «я», которое защищается от всех.

Троица предлагает третий путь: быть собой можно только в отношениях. «Я» существует там, где есть «Ты». Личность не теряется в любви, она в ней раскрывается.

Когда я смотрю на икону Андрея Рублёва, на трёх Ангелов за столом, я не думаю о догматике. Я вижу пространство. Круг, который не замкнут. Между Ними есть дистанция, но нет разрыва. Есть движение взглядов, которое не принуждает, а приглашает. Как будто говорят: «Заходи, здесь твое место».

И, возможно, главный вопрос Троицы не в том, как совместить 1 и 3. А в том, способны ли мы жить так, чтобы единство не уничтожало различие. Чтобы близость не означала поглощение. Чтобы любовь не превращалась в контроль.

Троица — это не математическая или философская метафизическая загадка. Это надежда, что в самом основании бытия нет холодной силы, а есть отношение. И если это правда, тогда даже в мире цифрового шума и внутреннего одиночества мы не брошены в пустоту.

В самом центре реальности звучит диалог. И нас в него приглашают.

— Николаич