Догма | Второе пришествие Христа

Ожидание, которое не кончается: зачем христиане до сих пор ждут Второго пришествия?

Ожидание — трудное состояние. Особенно если ждешь два тысячелетия. Кажется, именно с этим парадоксом сегодня сталкивается один из краеугольных догматов христианства — вера во Второе пришествие Иисуса Христа «во славе судить живых и мертвых». Это обещание, которое звучит в каждом богослужении, но которое настолько привычно, что почти не замечается. А когда замечается, вызывает скептическую усмешку. Его ждали «со дня на день» первые христиане. Его даты — от 666 года до знаменитого «конца света» 2012-го — назначали с позорной регулярностью и так же регулярно садились в лужу и сливались. Над этим бесконечным «не сегодня — завтра» давно смеется весь мир. Кажется, это самая уязвимая «ахиллесова пята» христианской веры: обещание, которое вечно откладывается.

Так зачем нужна вся эта многовековая «возня»? Красивая, но наивная мечта о справедливом финале? Или что-то большее — не прогноз, а философская и экзистенциальная необходимость, без которой вся конструкция христианской веры рассыпается? Чтобы понять это, нужно совершить путешествие во времени — не для подсчета дат, а для того, чтобы увидеть, как надежда пережила кризис неисполнения и стала основой уникального взгляда на историю и человеческую жизнь.

Поколение на острие времени

Все началось с экзистенциального шока и невероятной радости. Первые ученики пережили крах распятия учителя, а затем — явление Воскресшего. В их мировоззрении, глубоко укорененном в иудейской апокалиптике, воскресение мертвых было событием конца времен. Если Один воскрес сейчас, значит, финал истории уже запущен. Апокалипсис начался. Поэтому слова Христа о возвращении и завершении всего были для них не абстрактной доктриной, а описанием ближайшего завтра. Апостол Павел в ранних посланиях утешает фессалоникийцев, беспокоящихся об умерших, уверяя, что «мы, живущие, оставшиеся до пришествия Господня, не предупредим умерших» (1 Фес. 4:15). Он включает себя в число тех, кто доживет по пришествия. Это не было слепой верой — это была логичная экстраполяция из пережитого опыта: раз главное эсхатологическое событие (Воскресение) уже случилось, значит, кульминация — на пороге.

Эта вера формировала радикальный образ жизни. Зачем строить долгосрочные планы, копить богатства, если мир в его нынешнем виде скоро преобразится? Отсюда — обостренное чувство общности, готовность к гонениям, смелость перед лицом смерти. Они жили на острие времени, и это делало жизнь невероятно интенсивной.

Великая отсрочка и рождение новой концепции времени

Но поколение апостолов ушло. Прошли десятилетия. «Скоро» не наступало. Наступил первый и самый тяжелый кризис веры — кризис отсрочки. Мы видим его отголоски уже в Новом Завете. В более поздних текстах идет напряженная работа по переосмыслению.

Автор Второго послания Петра прямо отвечает на насмешки: «Где обетование пришествия Его? Ибо с тех пор, как стали умирать отцы, от начала творения всё остается так же» (2 Пет. 3:4). Его ответ гениален. Он апеллирует к иному восприятию времени: «У Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день» (2 Пет. 3:8). Задержка — это не обман ожидания, а милосердие Божье, «долготерпение», дающее людям время для покаяния.

Здесь происходит революция. Из непосредственного ожидания «завтра» рождается теология истории. История обретает структуру: у нее есть начало (творение), кульминационный центр (воплощение, смерть и воскресение Христа) и цель (второе пришествие). Она линейна, направлена и осмысленна. Это был радикальный разрыв с циклическим временем античности. Христианство подарило миру идею истории как драмы со смысловым финалом.

В этой новой парадигме время между Первым и Вторым Пришествиями наполняется содержанием. Это время миссии («и будете Мне свидетелями… до края земли» — Деян. 1:8) и время Церкви. Августин Блаженный в V веке осмыслит Церковь как «град Божий», который, находясь в истории, уже сейчас является предвосхищением грядущего Царства. Догмат растянул время, превратившись из календарного ожидания в эсхатологическую надежду, организующую все мировоззрение.

Вдохновение и кошмар: цена ожидания в истории

Эта надежда имела колоссальные исторические последствия, двойственные по своей природе.

С одной стороны, она давала силы мученикам, вдохновляла отцов-пустынников, создававших в пустыне «островки» грядущего Царства. Она питала великое искусство — от икон «Страшного Суда» в византийских храмах до «Божественной комедии» Данте. Она придавала значимость каждому человеческому поступку перед лицом вечности, закладывая основы понятия личности и совести.

С другой — она порождала темные стороны. Хилиазм (вера в тысячелетнее земное царство святых) регулярно становился топливом для кровавых социальных утопий, от восстаний в Средневековье до трагедии мюнстерских анабаптистов в XVI веке. Мания вычисления дат, преследующая церковь с III века по сей день, приводила к бесчисленным «великим разочарованиям» (как у последователей Уильяма Миллера в 1844 году: В 1844 году американский проповедник Уильям Миллер пережил «Великое разочарование». На основании своего толкования пророчества Даниила 8:14, он предсказал Второе пришествие Христа и конец света, назначив их на 22 октября 1844 года. После того как событие не произошло, движение миллеритов распалось, но позже легло в основу адвентизма седьмого дня. ), подрывая доверие к институциональной религии. Ожидание Суда могло становиться инструментом террора и манипуляции.

Второе пришествие в эпоху постмодерна: почему это не анахронизм?

После Просвещения, мировых войн и расцвета науки буквальное календарное понимание догмата стало невозможным для мыслящего человека. Но именно тогда открылась его глубинная, философско-теологическая необходимость.

Современное богословие (такие мыслители, как Юрген Мольтман с его «Теологией надежды») видит в этом догмате не прогноз, а онтологическое утверждение.

1. О Боге. Христианство утверждает, что Бог есть Любовь и Абсолютная Справедливость. Мир же полон несправедливости и страдания. Если история закончится всеобщим распадом или вечным повторением, то торжество Любви останется красивой иллюзией. Второе пришествие — это догмат о том, что правда Божья окончательно восторжествует. Без него вера в Бога-Любовь вступает в непримиримое противоречие с реальностью зла.

2. О Христе. Если в Иисусе Назарянине в историю вошел Сам Бог, то эта история не может быть бесцельной. Воплощение задает вектор, а Второе пришествие — точка полной реализации и раскрытия того, что было явлено в первом.

3. О человеке. В человеческой природе есть неистребимое чувство незавершенности, жажда бессмертия и тоска по абсолютной справедливости. Эта тоска, по словам философа Габриэля Марселя, делает человека «homo sperans» — существом надеющимся. Догмат дает структуру и содержание этой надежде, утверждая, что тоска по совершенному миру — не обман, а отзвук обещанного.

Как жить в «час високосный»? Экзистенциальный ответ

Итак, если срок неведом, что этот догмат меняет в жизни конкретного человека сегодня? Он предлагает уникальный экзистенциальный режим, выраженный в формуле «уже, но еще не».

Христианин живет в паузе, в «високосном часе» (Hora Bissexta) между двумя явлениями Христа. Это определяет всё:

• Это призыв к трезвенности и ответственности. Притча о талантах дана именно в эсхатологическом контексте (Мф. 25:14-30). Неизвестность часа возвращения Господина — не повод спать, а стимул к верному действию в долгосрочной перспективе. Каждый день — это время, данное для труда, любви и возрастания.

• Это мотивация к этическому действию. Если Христос вернется как Судья Правды, то задача верующего — уже сейчас быть соработником в установлении справедливости и милосердия. Русский философ Николай Бердяев считал христианскую эсхатологию самым мощным стимулом к творчеству и изменению мира. Борьба со злом, социальное служение, забота о творении (что сегодня осмысляется как космическая эсхатология) — все это часть подготовки мира к встрече с его Господином.

• Это надежда, преодолевающая цинизм. В эпоху экологических тревог, геополитических тупиков и ощущения абсурда догмат о Втором пришествии — это упрямый голос, говорящий: «Нет. Этому придет конец. Правда и Любовь — не редкие гости в этом мироздании, а его хозяева, которые явят себя в полноте». Эта надежда — не тупой оптимизм, а мужество, коренящееся не в человеческих расчетах, а в обещании Бога.

Этот уникальный режим существования рождает еще один, на первый взгляд, невозможный парадокс, который является ключом к христианской экзистенции. Необходимо жить так, будто впереди — миллионы лет истории, но при этом быть готовым в любой момент всё оставить, отложить все земные дела, когда призовет Господь. Но именно тогда, не раньше (Бонхеффер).

Звучит как абсурд. Как можно одновременно закладывать сад, деревья в котором достигнут зрелости через десятки лет, и быть в состоянии встать и уйти, не оглядываясь, в следующую секунду? Но в этом и заключается суть жизни в эсхатологическом ожидании.

Почему «как будто впереди миллионы лет»? Потому что Бог вверил человеку творение (Быт. 1:28) и таланты (Мф. 25:14-30) для долгого, вдумчивого, творческого труда. Уважение к будущему, забота о планете для потомков, построение институтов справедливости, взращивание культуры, любовь, которая созидает семью и общину на десятилетия — всё это священный долг. Цинизм и истощение ресурсов — это грех против будущего, которое нам доверили. Христианская надежда изгоняет панику «конца света», которая оправдывает хищническое отношение к миру и людям. Мы должны сажать деревья, зная, что не сядем в их тени, — именно такова вера в непреходящую ценность творения и в то, что история имеет длинное осмысленное продолжение.

Но почему «быть готовым всё оставить»? Потому что конечная цель этого длинного пути — не земная утопия, а встреча с Тем, Кто есть сама Жизнь. Апостол Павел выражал это состояние как «имеющие… как не имеющие» (1 Кор. 7:29-31). Это внутренняя свобода. Если твое сердце окончательно и бесповоротно привязалось только к посаженному дереву, построенному дому или накопленному капиталу, ты стал пленником тленного. Готовность «оставить» — это не желание разрушить или сбежать. Это экзистенциальная легкость, свидетельствующая, что твое сокровище и твоя подлинная идентичность — в ином месте («ибо жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге» — Кол. 3:3). Это то, что позволяло мученикам оставить жизнь, а святым — раздавать свое имущество, не впадая в отчаяние.

И почему «именно тогда, не раньше»? В этом — весь трагизм и достоинство человеческого призвания. Мы не призваны к преждевременному бегству от мира, к отказу от долгосрочных проектов под предлогом «всё равно скоро конец». Такой фатализм — предательство доверенных нам талантов. Но мы и не призваны к бесконечному откладыванию главного на «потом», к погружению в рутину до полной утраты вертикального измерения. Секрет в том, чтобы целиком отдаваться своему земному служению — лечить, учить, строить, любить — с полной самоотдачей, но при этом держать глубинное средоточие своей личности в таком состоянии, что нить, связывающая с Источником, никогда не запутывается в этих трудах. Это состояние постоянной концентрации.

Таким образом, этот догмат не призывает нас жить с калькулятором в руках, высчитывая баланс между «строить» и «бросить». Он формирует особое качество присутствия в мире: глубоко укорененное, ответственное, но принципиально свободное. Человек веры подобен мастеру, который с величайшей тщательностью и любовью вытачивает деталь, зная, что в любой момент его могут отозвать, — и тогда он не сломает и не испортит заготовку, а аккуратно отложит инструмент и уйдет, потому что зов важнее. И в этом нет противоречия. В этом — целостность жизни перед лицом Вечности. Именно эта парадоксальная установка позволяет не впадать ни в апокалиптическую истерику, ни в духовную спячку, а жить каждый данный день с интенсивностью вечности и терпением исторического долгостроя.

Заключение: несбывшееся обетование как фундамент

Так является ли вера во Второе пришествие «ахиллесовой пятой» христианства? Да, если понимать ее как неудачный прогноз. Но именно ее «неисполнение» в буквальном календарном смысле и стало двигателем глубинного богословского и экзистенциального прорыва. Оно заставило христианство осмыслить время, историю, миссию и этику.

Это догмат не о «когда», а о «кто» и «зачем». Он — не сценарий конца, а свет на горизонте, который не позволяет принять текущее состояние мира за окончательное. Он превращает христианина из пассивного прорицателя катастрофы или блаженства в ответственного жителя настоящего, чья жизнь — долгий, порой трудный путь домой, освещенный уверенностью, что в конце пути Дверь откроется. В этом — его мучительная парадоксальность и его непреходящая сила. Догмат напоминает, что христианство — это религия не столько о спасении от мира, сколько о надежде на спасение самого мира и преображение его в Царство, которое близко. И пока эта надежда жива, две тысячи лет — не срок, а лишь начало пути.

— Радио J-Rock