Догма | Таинства

Вода, хлеб и вечность: что на самом деле происходит в церкви?

Как первые христиане понимали таинства и почему мы до сих пор спорим об этом

Они не называли это таинствами. Они просто погружали в воду, преломляли хлеб и верили, что происходит больше, чем видит глаз. Два тысячелетия спустя мы всё ещё пытаемся понять: что именно?

Если будете в Равенне, сходите в Баптистерий Православных.  Восьмигранное здание, мозаики на потолке, в центре — бассейн, в который когда-то спускались люди, чтобы умереть и воскреснуть. Здесь крестили императоров. Сюда приходили после трёх лет подготовки. Вода была холодной, погружение — полным, а выход из воды — выходом в новую жизнь.

Сегодня в большинстве церквей крестят иначе: несколько капель на лоб, свидетельство о крещении. Полным погружением крестят некоторые протестанты. И в Православии — младенцев. Все стало удобнее. Но вопрос остался тем же: что реально происходит в этот момент?

Этот вопрос разделил христианский мир на части, которые до сих пор не могут склеиться. Ответ на него определяет не только богословие, но и то, как миллиарды людей проживают свою веру каждый день.

Рождение тайны

Первые христиане не писали трактатов о таинствах. Они выживали. Но уже в «Дидахе», литературном памятнике конца I века, есть инструкция о крещении: «Крестите так: во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, в живой воде». И о Евхаристии: «Как сей хлеб был рассеян по холмам и собран воедино, так да соберется Церковь Твоя от концов земли в Царствие Твое».

Обратите внимание: здесь нет метафизики. Нет объяснения как. Есть действие и вера, что это действие соединяет людей с Богом и друг с другом.

Иустин Философ, писавший около 150 года, уже объясняет римскому императору: «Пища эта называется у нас Евхаристией, и никому другому не позволяется участвовать в ней, как только верующему». Он говорит, что освященная пища — это плоть и кровь воплотившегося Иисуса. Но он не объясняет механизм. Для него это тайна, а не проблема.

Греческое слово mysterion и латинское sacramentum в те времена были гибкими. Они означали и военную присягу, и посвящение в культ, и сокровенный замысел Бога о мире. Христиане наполнили эти слова новым смыслом: видимое, за которым стоит невидимое, но реальное.

Великий водораздел

Перелом наступил в Средневековье. Человеческий ум, особенно на Западе, захотел точности. Фома Аквинский в XIII веке, используя аристотелевскую философию, создал учение о трансубстанциации: хлеб перестает быть хлебом по сути, оставаясь хлебом по свойствам. Бог действует через материю, но материя меняется на уровне бытия.

Восточная церковь смотрела на это с недоумением. Для греческих отцов тайна не требовала философского скальпеля. Григорий Нисский писал, что хлеб освящается «глаголом Божиим и молитвою», но не объяснял, как именно. Достаточно того, что это реально.

Но настоящий взрыв произошел в XVI веке.

Представьте: Европа, Марбург, 1529 год. За столом сидят Лютер и Цвингли. На столе Лютер мелом пишет: «Сие есть Тело Мое». Спор идет о слове есть. Для Лютера это указание на реальное присутствие. Для Цвингли — метафора, символ. Они не найдут согласия. Через несколько лет Кальвин предложит компромисс: присутствие реальное, но духовное, не физическое. Компромисс никого не устроит.

С этого момента западное христианство раскалывается на три лагеря. Для католиков таинство — это причина благодати, действующая независимо от достоинства священника (ex opere operato). Для классических протестантов — это знак благодати, действенный только через веру. Для радикальных — просто воспоминание (у российских так — они усвоили западную модель радикального протестантизма).

Цена этого спора — тысячи жизней. Религиозные войны, костры, казни. Люди убивали друг друга из-за вопроса: что именно происходит, когда священник говорит «сие есть Тело Мое».

Дети

Отдельная история — крещение младенцев. В Новом Завете нет прямого указания крестить детей. Но есть описание крещения «целых домов» (дома Корнилия, дома Лидии, дома темничного стража). В патриархальной культуре I века «дом» включал всех — от старика до новорожденного.

Около 180 года Ириней Лионский, ученик ученика апостола Иоанна, пишет:

«Ибо Он пришел спасти Собою всех; всех, говорю, которые чрез Него возрождаются в Бога, — младенцев, детей, отроков, юношей и старцев. Поэтому Он прошел чрез все возрасты — сделался младенцем для младенцев и освятил их; сделался малым для малых и освятил имеющих такой возраст…».

Слово «возрождаются» — прямое указание на крещение. Это первое прямое свидетельство.

Ориген в III веке уже утверждает: «Церковь приняла предание от апостолов преподавать крещение и младенцам». Для него это факт, не требующий доказательств.

Но вопрос «зачем?» повис в воздухе. Если у младенца нет личных грехов, что смывает вода?

Ответ дал Августин в борьбе с Пелагием. Пелагий учил, что младенцы безгрешны и спасаются без крещения. Августин ответил учением о первородном грехе как наследственной вине. Младенец несет в себе повреждение природы. Крещение снимает эту вину и включает в Тело Христово.

Карфагенский собор 418 года закрепил это учение. С тех пор на Западе и Востоке крещение младенцев стало нормой. Но семя спора было посеяно. Анабаптисты XVI века возродили идею «сознательного крещения», и этот спор длится до сих пор.

Экуменический порыв

XX век, при всей своей жестокости, принес неожиданное. Христиане, разделенные столетиями вражды, начали говорить друг с другом.

В 1982 году в Лиме (Перу) Всемирный совет церквей опубликовал документ «Крещение, Евхаристия и Священство». Это результат десятилетий диалога. И там записано невероятное: почти все христиане признают крещение друг друга. Крещение — единая дверь.

Да, остаются разногласия. Католики и православные настаивают на семи таинствах, протестанты — на двух. Евхаристия остается камнем преткновения. Но в крещении найден консенсус. Вода, погружение (или окропление), Троичное имя — этого достаточно, чтобы признать: здесь действовал Христос, а не человеческая конфессиональная принадлежность.

Что это значит для нас сегодня?

Я часто разговариваю с людьми, которые называют себя «верующими вне церкви». Для них обряды — пустая форма. «Бог у меня в душе». И я понимаю этот порыв и признаю.

Но есть здесь один изъян. Человек — не душа в футляре тела. Мы едим, пьем, обнимаем, плачем. Мы телесны. И если Бог хочет встретиться с нами по-настоящему, Он должен встретиться с нами и в нашей телесности.

Таинства — это именно то. Не магия, не автоматический пропуск в рай. Это пространство встречи, где материя становится прозрачной для вечности.

Вода крещения — это не просто вода. Это напоминание о потопе, о Красном море, об Иордане. Это погружение в смерть Христа и выход в Его воскресение. Человек, вышедший из воды, уже не тот, что вошел в неё. Даже если он не чувствует этого сразу, факт изменился: он теперь часть Тела.

Хлеб причастия — не просто хлеб. Это трапеза, на которой время останавливается, и Тайная Вечеря становится сегодняшним событием. Мы едим одно Тело и становимся одним телом. Не метафорически, а реально. Как семья становится семьей не через юридический договор, а через совместную жизнь и общую трапезу.

Выбор, который мы делаем

Каждое воскресенье миллионы людей подходят к Чаше. Для одних это величайшая святыня, перед которой надо падать ниц. Для других — воспоминание о последнем ужине Учителя. Для третьих — просто традиция, которую не объяснишь, но нарушать нельзя.

Я не знаю, какой ответ правильный. Богословие не дает окончательной формулы, потому что тайна на то и тайна, чтобы оставаться тайной.

Но я знаю другое. Многие воспринимают Таинство реально. Для них мир не разделен на священное и мирское жесткой стеной. Для них вода в купели и вода из-под крана — разная. Для них хлеб на литургии и хлеб в булочной — не одно и то же. И это различие многое меняет: отношение к телу, к природе, к повседневности.

Таинства — это школа благоговения. Они учат видеть невидимое за видимым. Слышать вечность за шумом времени. Прикасаться к вечности в каждом мгновении.

Наследие веры

В ранней Церкви крещение было событием, после которого человек мог изменить имя, профессию, социальный статус. Он становился «новым творением». Сегодня мы часто низводим крещение символа, образа, декларации. Евхаристию — ежемесячного «воспоминания». Мы теряем остроту.

Но острота возвращается, когда сталкиваешься с пределом. В больнице, на войне, в момент смерти. Я видел, как умирающие принимали Причастие. Как совершают елеопомазание перед операцией. В эти моменты никто не спрашивает: «А это символ или реальность?» Просто знают: это нужно. Это последнее, что держит над бездной.

Таинства не решают проблем. Они не делают жизнь легче. Они делают её глубже. И в этой глубине мы встречаем Того, Кто сказал: «Сие есть Тело Мое». И не стал объяснять, как и почему.

Потому что объяснения — для ума. А таинства — для жизни.

— Радио J-Rock