Догма | Промысел Божий и свобода человека

Если Бог всё знает наперед, где моя свобода? 

Это могло бы стать заголовком философского трактата V века. Или поста в современном блоге. Суть не меняется: человек проснулся, посмотрел на небо, потом на свои руки и спросил: Кто здесь главный? Я или Тот, Кто надо мной?

Христианство, ставшее интеллектуальным стержнем цивилизации, впустило этого змея в свой рай в первые же века. И до сих пор не может с ним договориться. Догмат о Промысле Божием и свободе воли — это нерв. Место, где богословие превращается в экзистенциальный вопль.

Трагедия, которую никто не отменял

Чтобы понять, какой силы был взрыв, нужно представить мир, в который пришло христианство.

Античность задыхалась от рока (не в музыкальном смысле, если что). Греческая трагедия — это сплошной кошмар: герой пытается избежать судьбы, и именно своими попытками он в нее попадает. Эдип убивает отца, потому что ушел из дома, чтобы не убить отца. Мойра, Фатум, Судьба стоят даже над богами. В этой картине мира свободы нет. Есть только красивая иллюзия выбора, над которой смеются бездушные нити, ведущие человека к обрыву.

И вдруг появляется текст, где Бог смотрит на человека и говорит: «Я предложил тебе жизнь и смерть. Избери жизнь». (Второзаконие, 30:19).

Бог Авраама не назначает тебе свидание с судьбой в тупике. Он вступает в Завет. А Завет — это договор. В договоре всегда две стороны. Бог может быть царем, но царь в данном случае — не тиран, а гарант справедливости. Он советуется с Авраамом насчет Содома. Он терпит торг. Он отпускает блудного сына, хотя знает, что тот промотает наследство.

Но здесь же зарыта мина замедленного действия. Если Бог всеведущ, если Он уже знает, что блудный сын вернется (или не вернется), значит, Он это допустил. Значит, свобода — это просто щедрый жест Творца, который уже видел финал пьесы?

Апостол Павел, самый заточенный ум ранней церкви, натыкается на эту стену в Послании к Римлянам. Его знаменитые слова о сосудах гнева и милосердия, о том, что Бог «кого хочет милует, а кого хочет — ожесточает», звучат как приговор фатализму. Но Павел тут же отступает: «Кто ты, человек, что споришь с Богом?» Это не ответ. Это указание на предел. И человечество, как всегда, не захотело жить с этим пределом. Оно захотело пойти дальше.

Британец, который осмелился упростить

В V веке на арену выходит человек, который решил, что он всё понял. Пелагий, британский аскет, был моралистом до мозга костей. Он смотрел на христиан, которые вздыхали: «Господи, помилуй, я грешен, я слаб», — и его трясло от отвращения.

— Вы оправдываете свою лень! —-гремел Пелагий. — Бог дал заповеди. Если Он их дал, значит, Он дал и силы их исполнить. Иначе Он — садист. Грех Адама — это плохой пример, но не наследственная болезнь. Вы можете не грешить. Берите и делайте.

Если бы Пелагий победил, христианство превратилось бы в клуб стоиков-самосовершенствователей. Спасение было бы делом тренировки воли. Благодать — приятным бонусом, а не необходимостью.

Но нашелся Августин. Епископ Гиппонский знал себя слишком хорошо. Он попробовал все удовольствия мира и точно знал: вытащить себя из болота за волосы невозможно. Августин ответил Пелагию теорией, от которой у нормального человека до сих пор стынет кровь.

Он сказал: нет, мы не просто слабые. Мы — «massa damnata» (осужденная масса). Грех Адама — это врожденная поломка, передающаяся с виной. Мы не можем не грешить. А раз так, то спасение — это не результат усилий, а чудо Божьего избрания. Бог из кучи гнилых яблок, заслуживающих помойки, по непонятной причине выбирает одни — для сушки, другие оставляет гнить. Почему? Потому что так захотел. Это и есть предопределение.

Пелагия осудили. Но осадочек остался. Августин дал западному богословию динамит, который взорвется через тысячу лет. А на Востоке, в Византии, на этот спор смотрели немного иначе. Греческие отцы не думали категориями суда. Они думали категориями врачевания. Григорий Нисский и Максим Исповедник говорили о синергии.

Синергия — это не дележка ответственности: 50% мне, 50% Богу. Это тайна сотворчества. Иоанн Дамаскин, подводя итог, сказал фразу, которая стоила бы целых книг: «Бог всё предвидит, но не всё предопределяет». Предвидит — значит видит то, что выберу я. И из этого моего выбора, даже самого идиотского, Он создает ткань Промысла, превращая зло в трамплин для добра. История Иосифа, которого братья продали в рабство, а он спас их от голода — вот библейский архетип Промысла.

Ледяной Бог Кальвина

Восточная интуиция осталась уделом мистиков. Запад пошел по пути юридической логики. И в XVI веке юрист Жан Кальвин довел идеи Августина до абсолютного нуля.

Кальвин был гениален в своей последовательности. Если Бог всемогущ, рассуждал он, то ничего не происходит без Его воли. Если что-то происходит без Его воли, Он не всемогущ. Следовательно, даже грех и зло происходят по воле Бога. Бог еще до создания мира разделил человечество на избранных (которые спасутся, и благодать их так схватит за горло, что они не смогут сопротивляться) и проклятых (которые созданы специально для ада, чтобы над ними торжествовала справедливость).

Это учение назвали «двойным предопределением». Оно чудовищно. Оно превращает Бога в монстра, который создает людей, чтобы мучить их вечно, и при этом требует от них любви. Но Кальвину верили. Почему? Потому что это давало железобетонную уверенность. Если ты чувствуешь себя избранным, ты — орудие в руках Бога. Ты не сомневаешься, ты действуешь.

Кальвинизм породил «протестантскую этику», о которой писал Макс Вебер: труд, накопление, успех как признаки избранности. Но он же убил свободу. В этой системе человек — не соавтор, а функция. Любовь здесь невозможна по определению, потому что любовь требует риска отказа.

Эхо в современном мире

Казалось бы, в XXI веке все эти споры должны были остаться пылью на полках историков. Но нет. Вопрос о свободе воли вспыхнул с новой силой — только теперь без Бога.

Нейробиологи, как новые жрецы, объявили: свобода воли — иллюзия. Опыты Либета показали, что мозг принимает решение за доли секунды до того, как человек его осознает. Мы — не капитаны своего корабля, а пассажиры, которым только кажется, что они у штурвала. Генетика, социальная среда, гормоны — вот истинные кукловоды.

Современный детерминизм страшнее античного рока. Рок был хотя бы поэтичен. А тут — просто биохимия. И христианство сегодня вынуждено защищать свободу в тех же траншеях, что и две тысячи лет назад: против нового фатума, который называется «нейронные связи».

Но есть ирония. Ученые, отрицающие свободу, продолжают жить так, как будто она есть. Они сердятся, если им наступают на ногу. Они любят, ненавидят, требуют справедливости. Но если свободы нет, то справедливость — просто шум. Нельзя требовать ответственности от машины.

Что это значит для нас сегодня?

Если отбросить схоластику, остается самое острое. Догмат о Промысле и свободе — это не про то, как Бог устроил мир. Это про то, как мне жить в мире, где есть боль и несправедливость.

Обывательское сознание часто скатывается к магии: если я заболел — Бог наказал; если на меня свалились деньги — благословил. Но христианство высокого богословия всегда говорило иначе: Бог не является диспетчером, подкручивающим каждую мелочь. Он — Отец, Который отпустил сына в дальнюю дорогу, зная, что тот упадет. Но Он же выбегает навстречу, когда сын возвращается.

Промысел — это не управление марионетками. Это искусство Бога писать прямые строки на кривых строчках нашего почерка. Как заметил Клайв Льюис, Бог шепчет нам в радостях, говорит голосом совести, но кричит в скорби, потому что скорбь — Его рупор, чтобы разбудить оглохший мир.

Для думающего христианина сегодня это значит только одно: никакой автоматической схемы нет. Вера — это риск. Риск того, что твоя свобода реальна, и что Бог ее уважает настолько, что готов вступить с тобой в диалог, даже если ты будешь спорить, как Авраам, или убегать, как Иона.

Кальвинистский Бог — это тюрьма. Пелагианский Бог — это тренер. Только Бог Восточной традиции, Бог «синергии», оставляет пространство для тайны. Тайны, в которой я делаю шаг, а Он превращает этот шаг в танец. Или в полет.

В конечном счете, догмат о Промысле — это не ответ на вопрос «как это работает?». Это ответ на вопрос «Кто Тот, с Кем я имею дело?». Если Он — Любовь, значит, Он не может быть тираном. И если Он — Любовь, значит, Он ждет моего свободного «да». И это единственное, что действительно имеет значение.

— Радио J-Rock