Догма | Иконопочитание

Мы живем в мире образов. Но чем больше мы смотрим, тем меньше видим. И древний церковный спор об иконах вдруг оказывается разговором о нас сегодняшних.

Войдите в православный храм. Золото, ладан, строгие лики. Вам скажут: это окно в горний мир. Войдите в протестантскую церковь — чистые стены, кафедра, никаких изображений. Вам скажут: Бог есть Дух, Ему не нужны картины. Войдите в католический собор — скульптуры, витражи, реалистичные картины. Вам скажут: это Библия для неграмотных, помощь в молитве.

А теперь выйдите на улицу, достаньте телефон и откройте любую соцсеть. Тысячи лиц, картинок, видео. Мы производим и потребляем образы с такой скоростью, о какой наши предки не могли и мечтать. Вы получаете благочестивые картинки от близких и друзей. Все когда-то умилялись картинке: где высокий крепкий голубоглазый длинноволосый улыбчивый Иисус несет на плечах бедную овечку. Визуальный образ — часть нашей атмосферы веры и жизни.

Спор об иконах, которому сотни лет, сегодня обретает неожиданную остроту. Потому что вопрос больше не в том, вешать ли икону в красном углу. Вопрос в том, что вообще происходит с человеком в эпоху, когда реальность подменяется картинками, а подлинник часто неотличим от копии.

Что случилось в VIII веке

Давайте честно: история иконоборчества — это не история дикарей, которые ломали прекрасные произведения искусства. Это история людей, которые искренне испугались. И у них были основания.

Византийская империя в VIII веке трещала по швам. Арабы наступали, землетрясения, извержения вулканов. Люди искали причину Божьего гнева. И нашли: иконы. Слишком много икон. Слишком похоже на язычество. Император Лев III начал кампанию против изображений. Его сын Константин Копроним вообще созвал собор, который объявил иконопочитание мерзостью.

Аргумент иконоборцев был прост и библейски точен: «Не делай себе кумира». Бог невидим, значит, любое изображение — ложь. А если ты пытаешься изобразить Христа, ты либо рисуешь только человека (отделяя Его от Бога), либо пытаешься изобразить Божество (что невозможно). Логика железная.

Но защитники икон нашли ответ. Самый сильный сформулировал Иоанн Дамаскин: в Ветхом Завете Бог действительно был невидим, потому что еще не воплотился. Но когда Слово стало плотью, у Бога появилось человеческое лицо. Значит, Он стал видимым. Икона Христа — не портрет неизвестного божества, а доказательство того, что Бог реально, не призрачно, стал человеком.

VII Вселенский собор в 787 году утвердил различение, которое стало краеугольным: служение (полное поклонение) подобает только Богу, а иконам воздается «почитательное поклонение». Честь, воздаваемая образу, восходит к первообразу. То есть, целуя икону, человек целует не доску и краски, а Того, кто на ней изображен.

Это была гениальная формула. Она спасала и от идолопоклонства (потому что икона — не бог), и от иконоборчества (потому что образ признавался необходимым). Но догмат — одно, а жизнь — другое.

Где начинается магия

Вот здесь и кроется главная проблема, которая не решена до сих пор.

Формула собора работает только при одном условии: человек должен постоянно помнить, что икона — это именно образ, а не сам первообраз. Что она указывает на Бога, но не заменяет Его. Что она — окно, а не сад за окном.

Но человек так не умеет. Человеку нужен осязаемый объект. Человеку нужно «святое», которое можно потрогать, поцеловать, приложиться. И очень быстро икона в народном сознании превращалась в то, против чего боролись иконоборцы — в магически насыщенный предмет.

Ставишь свечку перед этой иконой — ребенок выздоровеет. Обойдешь храм с этой иконой — муж вернется с войны. Закажешь молебен перед этим образом — бизнес пойдет в гору. И вот уже икона становится не окном в небо, а автоматом по выдаче благ. Достаточно правильного ритуала, и небесная бюрократия сработает.

Православные священники постоянно говорят: это не магия, это молитва. Не икона помогает, а Бог. Но в сознании многих эта грань стирается. Икона становится фетишем, амулетом, талисманом. Именно поэтому ее клеят на приборную панель автомобиля. Именно об этом кричали иконоборцы. Именно этого боялся Кальвин, когда называл человеческий ум «фабрикой идолов».

Но давайте посмотрим честно: эта проблема не только православная.

Протестанты и их невидимые иконы

Протестанты гордятся тем, что у них нет икон. В их церквях — чистые стены. Вторая заповедь соблюдается строго. Никаких изображений, никакого риска идолопоклонства. Хотя, сегодня это не совсем так: во многих богослужебных залах есть полусвященные изображения крестов, сцен из Библии.

Спросите любого протестанта, особенно выросшего в евангельской среде: как выглядел Иисус? Он опишет вам мужчину с волнистыми волосами до плеч, аккуратной бородкой, проницательными глазами. Откуда этот образ? Из Библии? Там нет ни слова о внешности Христа, кроме пророчества, что в Нем «не было ни вида, ни величия».

Этот образ взят из фильмов. Из «Иисуса» 1979 года, который показывали в каждой воскресной школе. Из «Страстей Христовых» Мела Гибсона. Из сериала «Избранные», который сейчас смотрят миллионы. Актеры стали лицом Спасителя для целых поколений.

И возникает вопрос: чем это принципиально отличается от иконы? Перед вами тоже изображение. Вы тоже с ним взаимодействуете. Вы тоже вкладываете в него эмоции, молитву, надежду. Вы тоже формируете в голове устойчивый образ, который потом сопровождает вас в вере.

Разница только в том, что икона хотя бы честно говорит: я — символ. Я не претендую на историческую достоверность. Я изображаю не земного Иисуса, а преображенного, небесного, вечного, и то весьма схематично. А кино претендует на реализм. Оно говорит: вот так это было на самом деле. Хотя на самом деле это всего лишь режиссерский замысел, кастинг, грим, операторская работа.

Протестанты изгнали икону в дверь, но впустили ее в окно. И этот образ даже опаснее, потому что он не контролируется никаким каноном, никаким богословием. Он просто эмоционально воздействует и закрепляется в сознании как «настоящий».

Магия в эпоху селфи

Но копнем глубже. Проблема образа сегодня вообще перестала быть только церковной. Мы живем в мире, где у каждого есть аватар — цифровой образ самого себя. Мы часами выбираем, какую фотографию поставить в профиль, как выглядеть на ней. Мы создаем свой образ и предъявляем его миру.

Это что, если не иконопочитание? Только объект поклонения — ты сам.

Мы поклоняемся кумирам — актерам, блогерам, спортсменам. Их лица на обложках, на экранах, в рекламе. Мы собираем их образы, мы ими вдохновляемся, мы строим по ним жизнь. Чем культ звезды отличается от культа иконы? Только тем, что за звездой нет никакого первообраза. Там вообще ничего нет, кроме пиара и денег.

Или возьмем современное искусство. Энди Уорхол с его банками супа «Кэмпбелл» и портретами Мэрилин Монро сделал ровно то, о чем предупреждали иконоборцы: превратил образ в товар, в симулякр, который ничего не означает, кроме самого себя.

Мы окружены образами, но мы утратили способность различать, что за ними стоит. Образ стал самодостаточным. Ему не нужно быть окном — он есть стена. Мы упираемся в него взглядом и не видим ничего дальше.

Что говорит икона

И здесь древний догмат иконопочитания вдруг оказывается не архаикой, а спасательным кругом.

Потому что икона, в своем классическом понимании, — это не просто картинка. Это образ, который принципиально указывает за пределы себя. Настоящая икона всегда прозрачна. Она не задерживает взгляд на себе, а пропускает его дальше. Как окно — вы же не смотрите на стекло, вы смотрите в сад.

Икона потому и пишется по строгим канонам (обратная перспектива, отсутствие внешнего источника света, нимб), чтобы у зрителя не возникло соблазна принять ее за реальность. Чтобы он сразу понимал: передо мной иной мир, другие законы, другая оптика.

Когда это работает, икона действительно становится окном. Человек молится не доске, а Тому, Кто за ней. И доска не мешает, а помогает.

Когда это ломается, икона становится идолом. Человек начинает верить в магическую силу самой доски. Он ищет «чудотворные» списки, он выстаивается в очереди, чтобы приложиться к «сильной» иконе, он наделяет кусок дерева с красками свойствами, которые принадлежат только Богу.

Проблема не в дереве и не в красках. Проблема в отношении.

Что со всем этим делать

Если честно, ответа нет. Человек так устроен, что ему нужны образы. Мы мыслим картинками, мы запоминаем лица, мы любим глазами. Абстрактная идея нас не трогает — нам нужен образ, в котором эта идея воплощается.

Поэтому спор об иконах — это не спор о том, быть или не быть изображениям в церкви и в жизни. Это спор о том, как правильно обращаться с богослужебным образом. Как не превратить образ в идола, но и не выбросить его как соблазн.

Для православного это вопрос внутренней честности: молюсь ли я Богу или надеюсь на магию этой конкретной иконы? Для протестанта — вопрос честности: не заменил ли я икону на кинокадр, который считаю «реальным Иисусом»? Для неверующего — вопрос вообще экзистенциальный: за образами, которыми я окружен, есть хоть кто-то или только пустота?

Древние иконоборцы ошиблись в методах — ломать изображения бессмысленно, потому что проблему это не решает. На месте разбитых икон вырастают другие — кинематографические, цифровые, рекламные. Человек все равно будет создавать образы.

Но они были правы в главном: опасность идолопоклонства реальна. Образ всегда норовит стать идолом. Всегда пытается задержать взгляд на себе. Всегда шепчет: «Я — главное, смотри на меня, молись мне, верь в меня».

Икона — это единственный образ, который сопротивляется этому. Если она настоящая. Если она написана по канону. Если она встроена в богослужение, а не висит в музее. Если человек понимает, что за ней стоит.

В следующий раз, когда вы войдете в храм или включите фильм об Иисусе, спросите себя: что я сейчас вижу? Окно, стену или просто картинку?

И главное: хочу ли я увидеть то, что за этой картинкой? Или мне достаточно того, что я вижу прямо сейчас?

Ответ на эти вопросы и есть та самая экзистенциальная острота, которую древний догмат предлагает каждому из нас. Независимо от того, православный ты, протестант или вообще никто. Потому что вопрос об образе — это всегда вопрос о реальности.

— Радио J-Rock