Догма | Тело Христа

Непринятое не исцелено: древний и современный спор о теле Христа 

Антиохия, начало II века от Р.Х. Пожилой мужчина в кандалах, окружённый стражей, торопится написать несколько писем. Его везут в Рим на казнь. Зовут его Игнатий, он епископ Антиохийский. В «Послании к траллийцам» он обрушивается с необычной яростью на, казалось бы, абстрактную идею. Он пишет: «А если, как говорят некоторые неверующие, то есть неверующие по отношению к Нему, будто Он страдал только призрачно… то для чего же я в узах?» Его гнев обращён к докетам — тем, кто утверждал, что Христос не имел реального тела, а лишь казался человеком, а его страдания были иллюзией. Для Игнатия, чья плоть скоро будет растерзана зверями в Колизее, это не академический спор. Это вопрос жизни и смерти. Его реальные цепи против их «призрачного» Христа.

Этот спор, начавшийся на заре христианства, не канул в Лету. Он эволюционировал, сменил риторику, но продолжает определять то, как миллионы людей понимают Бога, себя и смысл страдания. История о том, как древняя ересь докетизма, отрицающая реальность воплощения, продолжает преследовать современное сознание, предлагая удобного, но бессильного Бога.

Истоки. Бог, который не может запачкать руки

Докетизм (от греческого dokeō — «казаться») возник не в вакууме. Он был порождением мощного культурного дуализма греко-римского мира, унаследованного от платонизма. Мир духа — светлый, вечный, чистый. Мир материи — тёмный, тленный, порочный. Как Абсолютный Дух, чистое Благо, мог соединиться с гниющей плотью? Для многих образованных современников это было так же немыслимо, как соединить огонь и воду. Гностики, самые радикальные докеты, считали материю творением злого демиурга. Их Христос был эманацией высшего Бога, дающим тайное знание (гнозис) избранным о том, как освободиться из тюрьмы тела.

Ответ Церкви, сформулированный такими отцами, как Ириней Лионский (130–202 гг.), был радикальным и мощным. В своём труде «Против ересей» Ириней выводит формулу, ставшую краеугольным камнем христианской антропологии: «Непринятое не исцелено, но что соединилось с Богом, то и спасается». Проще говоря: если Христос не принял настоящую человеческую плоть, то наша плоть не искуплена. Если Его боль была ненастоящей, то наша боль остаётся без сострадания Бога. Церковь настаивала: Бог стал человеком не вопреки Своей славе, а ради неё — чтобы спасти творение, а не отвергнуть его.

Это было революционно. В мире, презирающем тело (особенно страдающее, больное, умирающее), христианство заявило: тело свято. Оно — не тюрьма, а храм. И его спасение начинается с того, что Сам Творец облекается в него.

Шрамы на руках Бога

Отвергнув докетизм, христианство взяло на себя колоссальную богословскую и психологическую тяжесть. Оно согласилось с тем, что рассказ о Боге должен включать в себя немыслимое: родовые муки, пот, голод, слёзы, предсмертную тоску в Гефсимании и агонию на кресте. Бог не наблюдал за человеческой драмой с безопасного расстояния. Он прыгнул за борт.

Это решение имело далеко идущие последствия:

1. Этика солидарности. Если Бог действительно страдал, то страдание — не иллюзия, не наказание, которое нужно просто «перетерпеть». Оно — место возможной встречи с Богом. Это породило уникальную христианскую культуру милосердия: больницы, хосписы, приюты. Помощь ближнему стала не просто благотворительностью, а сакральным действием — служением Христу в лице страдающего (Мф. 25:40).

2. Сакраментальность материи. Если Слово стало плотью, то материя может стать проводником благодати. Отсюда — не символическое, а реальное понимание таинств: хлеб и вино в Евхаристии, вода в Крещении, елей в Елеосвящении. Мир перестал быть иллюзией; он стал местом явления Бога.

3. Легитимация человеческого опыта. Усталость, радость, дружба, горе — всё это было освящено тем, что через это прошёл Бог. Человеческая жизнь обрела невероятное достоинство.

Возвращение призрака: современный докетизм

Казалось бы, Никейский (325 г.) и Халкидонский (451 г.) соборы, утвердившие догмат о совершенном Божестве и совершенном человечестве Христа, поставили точку в споре. Но докетизм оказался живучим, как вирус. Он мутировал, приспособившись к новым культурным кодам. Сегодня он редко отрицает биологическую плоть Христа открыто. Вместо этого он предлагает духовность ради духовности, веру без последствий, благую весть без Креста.

Вот его современные проявления:

• Докетизм «позитивного мышления» и процветания: Бог хочет только твоего здоровья и успеха. Страдание — это провал, недостаток веры, от которого нужно немедленно избавиться молитвой. Крест — не более чем символ далёкой победы. Этот культ отрицает реальность страдания так же радикально, как древние гностики, подменяя солидарность с Богом в боли магическим желанием её отменить.

• Докетизм «чистой духовности»: «Главное — вера в сердце, а не обряды/дела/церковь». Тело и его действия (пост, молитва, дела милосердия) объявляются вторичными. Вера сводится к внутреннему переживанию или интеллектуальному согласию. Это прямое наследие дуализма: дух важен, материя — нет.

• Научный и психологический докетизм: отрицание психотерапии или медицины («поможет только молитва») — классический пример. Здесь тело и психика не являются полем действия Божьей благодати, которая может действовать через врачей и учёных. Бог заперт в узкой духовной резервации.

• Социальный и экологический докетизм: «Главное — спасение души, а не справедливость и права». Если материальный мир не важен для Бога (ведь Он его не принял всерьёз), то и нам не стоит о нём заботиться. Это этическая катастрофа, оправдывающая бездействие.

Наше наследие

Выбор, сделанный Игнатием, Иринеем и их собратьями, направил историю. Он дал нам язык для разговора о боли, который не является ни стоическим отрицанием, ни романтизацией страдания. Он утвердил ценность конкретного телесного милосердия.

Но для современного «думающего верующего» этот выбор — не реликт, а ежедневный вызов. В мире, где большая часть жизни виртуальна и бесформенна, а культ успеха требует всегда быть «на высоте», вера во Воплощение становится подвигом.

Она напоминает:

• О твоём теле: его болезни, старение, смертность — не позор, а часть пути, который прошёл Бог. Ему можно молиться о боли в спине так же искренне, как и о «спасении души».

• О боли других: она реальна. И служение ей — не социальная работа, а богослужение.

• О твоей вере: она должна воплощаться. В поступках, в выборе твоей позиции, в ответственности за окружающий мир. «Все равно всё сгорит» — не подходит. Иначе вера рискует стать удобным «призрачным» христианством.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Спор о докетизме — это в конечном счёте спор о том, какой Бог нам нужен. Удобный, чистый, безопасный призрак, который наблюдает за нашей драмой со стороны? Или живой, израненный, запачкавший руки кровью и землёй Бог, который кричит из самой гущи человеческого ада: «Я с тобой»?

Церковь, отстояв реальность тела Христа, выбрала второго. Она предпочла Бога, Который не спас Себя, чтобы спасти нас. Этот выбор сделал христианство религией не бегства из мира, а глубокого и болезненного погружения в него. И сегодня, как и во II веке, от нашего согласия или несогласия с этим выбором зависит всё: можем ли мы доверить Богу не только свои мысли, но и свою мигрень, свою историческую травму, свою экономическую тревогу — всю громоздкую, неидеальную, плотскую реальность нашей жизни.

Именно в этом — не в триумфе, а в этой шокирующей солидарности — и рождается надежда, которую не может дать призрак.

— Радио J-Rock