Догма | Творение из ничего

Догма, которая поразительно созвучна с современной космологией

Если вы когда-нибудь, глядя в звёздное небо или держа на руках новорождённого, задавались немым вопросом «почему есть нечто, а не ничто?», вы, сами того не зная, ступили на поле битвы, где двадцать веков назад решалась судьба сознания. Речь идёт не об абстрактной космологии, а о догмате, который, как скрытый генетический код, сформировал наше понимание свободы, истории, экологии и даже нашего собственного «я». Это догмат о творении мира Богом из ничего — creatio ex nihilo.

На первый взгляд, это архаичная формула. Но её история — это история мучительного расставания с античным миром и рождения нового человека. Греческие философы — Платон, Аристотель — мыслили в категориях вечности и необходимости. Материя вечна, божественный Ум лишь упорядочивает хаос. Мир существовал всегда, циклично и бесцельно. В этой вселенной не было места для понятий «уникальность», «неповторимость» или «драма».

Христианство принесло с собой радикально иную интуицию, созревшую в горниле библейского откровения и отточенную в полемике II-IV веков. Такие авторы, как Феофил Антиохийский и Ириней Лионский, сражались на два фронта: против эллинской вечной материи и против гностического презрения к миру. Их аргумент был дерзок: если материя вечна, Бог не всемогущ. Если мир — злое творение злого Демиурга, то Воплощение Христа немыслимо. Вывод: Бог есть источник всего сущего, включая саму материю. Он творит её свободной волей и любовью из ничего. Не из хаоса, а из небытия.

Это был теологический Большой Взрыв. Он устанавливал онтологическую пропасть между Творцом и творением, спасая от пантеизма, но одновременно утверждал материальный мир как благое творение. Здесь коренится будущее оправдание науки: если мир создан разумным Богом, он познаваем. И здесь же — основа христианской эстетики и этики заботы о творении.

Но настоящую философскую глубину догмату дал Блаженный Августин. Он задался роковым вопросом: а что было до? Его гениальный ответ: не было «до». Время — такое же творение, как и материя. Бог пребывает в вечном настоящем (nunc stans), а творение — это акт, которым вместе с миром рождается время. Таким образом, история обретает стрелу — у неё есть уникальное начало и, следовательно, может быть цель. Жизнь человека перестаёт быть бегом по кругу и становится уникальным, однонаправленным путешествием.

Средневековье, в лице Фомы Аквинского, облекло эту интуицию в броню аристотелевской метафизики. Фома сделал тончайшее различение: в Боге сущность и существование тождественны — Он есть Само Бытие. В твари — сущность (быть человеком, камнем) и существование (факт, что ты есть) различны. Существование нам не принадлежит по праву, оно — даровано и каждое мгновение поддерживается Богом. Творение из ничего — это не событие в прошлом, а непрерывное отношение абсолютной зависимости всего сущего от Бога-Бытия.

Казалось, прочная конструкция. Но грянула Научная революция. Деизм Просвещения превратил Бога в Часовщика, создавшего механизм из предвечного материала и удалившегося. Теория Дарвина, казалось, и вовсе устранила нужду в Замысле. Но парадоксальным образом наука Нового времени, разрушив наивную картину мира, расчистила пространство для более глубокого понимания догмата.

Теория Большого Взрыва, установившая факт начала Вселенной, сняла многовековое противоречие с наукой о вечности мира. Однако важно понять: Большой Взрыв описывает физическое начало состояния нашей Вселенной из сверхплотной сингулярности, но ничего не говорит о причине самого существования физических законов и материи-энергии. Наука отвечает на вопрос «как?». Догмат ex nihilo — на вопрос «почему?». Они не конкурируют, а дополняют друг друга, находясь на разных уровнях дискурса. Как метко заметил британский философ-аналитик Энтони Флю, атеисту теперь приходится объяснять, почему Вселенная, вопреки всем прежним ожиданиям, всё же имеет начало.

XX век, с его мировыми войнами и экзистенциальной тревогой, переформулировал догмат на языке личности и свободы. Для Карла Барта творение из ничего стало актом чистой благодати, предпосылкой Завета. Бог, не нуждающийся в мире, творит его как пространство для любви. Для Пауля Тиллиха этот догмат отвечал на экзистенциальный ужас небытия: наше бытие «висит над бездной», оно не необходимо, а потому драгоценно. В православном богословии (Владимир Лосский, Иоанн Зизиулас) творение из ничего стало актом личностной любви Троицы, желающей приобщить к своему общению иное, тварное бытие.

А что это значит для нас сегодня, в XXI веке?

1. Для веры: Этот догмат защищает от магизма и суеверия. Если Бог творит из ничего, то солнце, реки и звёзды — не божества, а творения. Он трансцендентен миру, и поклоняться следует Ему, а не Его творениям. Это основа здоровой, зрелой религиозности.

2. Для науки и экологии: Мир — не божественен, но и не просто «сырьё». Он — вверенный нам «сад» (Быт. 2:15), чья ценность производна от воли Творца. Это даёт богословскую основу для экологической этики: мы не хозяева, а управители.

3. Для понимания зла: Догмат даёт неожиданный ответ на вопрос «откуда зло?». Зло — не субстанция, не «тёмная материя». Это искажение, порча блага. Портить можно только то, что уже существует и является благом. Зло паразитирует на бытии. Его источник — не Бог, а злоупотребление сотворённой свободой.

4. Для личной идентичности: Вы и я — не эфемерный сбой в математике вероятностей. Мы — желанные. Наше бытие, с его свободой, сознанием и способностью любить, — не случайность, а отклик на призыв из вечности. Это придаёт жизни неслыханное достоинство и одновременно — тяжёлую ответственность. Мы — не владельцы своей жизни, а её распорядители.

5. Для Церкви: Забыть этот догмат — значит скатиться либо в безличный пантеизм или панентеизм («Бог во всём»), либо в сухой деизм («Бог дал старт и исчез»), либо в магизм («Бог — часть причинно-следственных связей мира»). Церковь призвана хранить и провозглашать эту трезвую и возвышенную истину: мир существует потому, что есть Любовь.

Догмат о творении из ничего — живой нерв христианского мировоззрения. В эпоху, когда человек чувствует себя то песчинкой в безразличной вселенной, то тираном, присвоившим себе право распоряжаться жизнью и смертью, этот древний догмат задаёт нам два простых, но устрашающих вопроса: «Признаёшь ли ты, что твоё бытие — дар? И если да, то как ты намерен на этот дар ответить?»

От ответа на эти вопросы зависит не только наша вера, но и наша человечность.

— Радио J-Rock