Трудности перевода | Возлюбить врагов

Как любить врага, не предавая себя и не заключая союз с дьяволом

Я больше 30 лет пытаюсь объяснить себе и другим Нагорную проповедь и всякий раз, доходя до слов «любите врагов ваших», вижу одно и то же выражение лиц — смесь недоумения и усталости. Мы, люди двадцать первого века, наученные историей, вооружённые психоанализом и политическим реализмом, чувствуем подвох. Нас призывают к тому, что противоречит инстинкту, здравому смыслу и, кажется, самой идее справедливости. А если ты живёшь в стране, которая воюет, то эти слова и вовсе звучат как улика из дела о государственной измене.

И всё же именно здесь, в этом смысловом зазоре, где бессильны словари и политические манифесты, начинается подлинное христианство. Давайте разбираться честно.

Грамматика невозможного

Первое, что нужно сказать, — перевод нас обманул. Русское «любите» предполагает чувство, а греческий глагол агапате — нет. Агапэ в античном мире и в Новом Завете — это не спонтанная симпатия (для неё есть слово филиа) и уж точно не страсть (эрос). Это волевое, трезвое решение действовать ради блага другого человека, независимо от того, что мы к нему испытываем. Иисус не требует от нас теплых эмоций при виде обидчика. Он командует нашей воле сделать шаг добра туда, где нас ждут с ножом. А слово эхтрус — «враги» — не оставляет лазеек: это не «люди с иным мнением», а те, кто активно желает вам зла, преследует и уничтожает.

Слушатели Иисуса — галилейские крестьяне — понимали, о ком речь. Римский легионер, который может ударить и заставить нести поклажу. Сборщик податей, который законно вымогает твои деньги. Самаритянин-еретик и полукровка. Им не говорили «будьте вежливы с оппонентами» — им говорили: «любите этих». Именно этих. Политический динамит, а не уютная домашняя этика.

Зачем ломать зеркало?

Но зачем? Ответ Иисуса, если вчитаться, поразительно практичен. Он предлагает разорвать порочный круг зла. Ветхозаветное «око за око» ограничивало месть, но оставляло человека внутри зеркального лабиринта: удар — ответный удар, ненависть — ответная ненависть. Эксалация на эскалацию. Ты становишься точной копией обидчика, только с обратным знаком. Иисус говорит: перестань быть зеркалом. В паузе между стимулом и реакцией соверши свободный поступок — сотвори добро. Так ты выходишь из лабиринта и получаешь шанс превратить врага в друга.

Но есть и второй мотив, более личный. Ненависть — это рабство. Тот, кого вы не можете простить, бесплатно живёт в вашей голове, управляя давлением и сном. Простить — не значит оправдать. Это значит вернуть себе ключи от собственной души. Именно этому, задолго до психотерапевтов, учил равви из Назарета.

Сыны Отца, который не выбирает

Самый глубокий аргумент — теологический. «Да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных». Бог не скупится на базовую благодать — воздух, воду, свет — даже для тех, кто Его ненавидит. Сыновство здесь не привилегия, а наследование этой неразличающей, не рассчитывающей на взаимность доброты. Любить только любящих, замечает Христос, умеют и мытари, и язычники. Уникальность христианской этики начинается там, где заканчивается взаимность.

Пацифист ли Иисус?

После всего сказанного легко впасть в соблазн объявить Иисуса пацифистом. Но текст Евангелия сопротивляется. Иисус делает бич из верёвок и выгоняет торгующих из Храма — это агрессивное действие. Он не призывает римского центуриона бросить службу. Он говорит ученикам: «продай одежду свою и купи меч», а в Гефсимании останавливает Петра, ударившего мечом раба, — но не велит выбросить оружие, а говорит «возврати меч в его место». Современные исследователи, такие как Уолтер Уинк, называют позицию Иисуса «третьим путём»: не насилие и не пассивное бегство, а воинствующее, творческое ненасилие. Подставить щеку — не жест слабости, а способ заставить обидчика увидеть в тебе равного. Крест стал высшей точкой этого сопротивления: не капитуляция, а штурм ада без меча.

Война и госизмена

И вот мы подходим к самому больному. Как звучат эти слова в стране, которая воюет? Часто — как призыв к предательству. Но агапэ, повторю, желает врагу истинного блага, а истинное благо для агрессора — остановиться, перестать быть врагом. Иногда остановить его может только сила. Не защищать невинных, «любя» убийцу, — не добродетель, а соучастие. Дитрих Бонхёффер, пастор и участник заговора против Гитлера, говорил: если пьяный водитель мчится на толпу, мой долг — не просто молиться, а вырвать руль. Святитель Филарет Московский выразил это в суровой диалектике: «Люби врагов своих, сокрушай врагов Отечества, гнушайся врагами Божьими».

Но даже воюя, христианская традиция велит не дегуманизировать противника, не уподобляться ему в ненависти, соблюдать милосердие к пленным. Голландка Корри Тен Бум, прошедшая концлагерь Равенсбрюк, где погибла её сестра, после войны пожала руку бывшему надзирателю — не потому что чувствовала теплоту, а потому что совершила волевой акт, освободивший её саму.

Провал, который не отменяет экзамен 

Давайте признаем: мы, христиане, этот экзамен провалили. Все. Две тысячи лет мы читаем заповедь и находим способы её обойти — крестовыми походами, инквизицией, молебнами по обе стороны фронтов. Мы не умеем любить врагов. Но ирония Евангелия в том, что провал не отменяет экзамена. Заповедь остаётся как стрелка компаса, указывающая на север, даже если корабль плывёт в другую сторону. Каждый раз, когда мы не отвечаем злом на зло, мы на секунду вносим в этот мир закон иного Царства.

А как же враг душ человеческих?

И вот, наконец, вопрос, который неизбежно возникает у внимательного слушателя: если я должен любить врага, значит ли это, что я должен любить и дьявола — врага душ человеческих? Не говорит ли логика заповеди, что и ему я должен желать блага, молиться за него и подставлять щёку?

Ответ — решительное «нет». И вот почему. Во-первых, в Писании нет ни одной заповеди любить сатану. Там, где говорится о «врагах», контекст всегда подразумевает людей — личных, политических, религиозных врагов. Во-вторых, молитва «Отче наш», которую даёт сам Иисус, содержит прошение «избави нас от лукавого» — не «помилуй лукавого», а именно «избави». В-третьих, апостолы недвусмысленно призывают противостоять дьяволу: «Противостаньте диаволу, и убежит от вас» (Иак. 4:7), «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев» (1 Пет. 5:8).

Дьявол — не просто заблудший человек, которого можно вразумить. Это существо, совершившее окончательный, необратимый выбор против Бога, и его вражда — не плод неведения или обиды, а чистая, беспримесная злая воля. Любить сатану в смысле агапэ — желать ему блага — значило бы желать ему покаяния и примирения с Богом. Но именно это, согласно христианской традиции, для него невозможно не потому, что Бог не простил бы, а потому, что он сам не хочет и никогда не захочет этого. Попытка «любить» дьявола была бы не добродетелью, а очень опасным делом.

Поэтому различение здесь принципиально: к врагу-человеку, как бы ни был он испорчен, мы призваны сохранять волю к добру и надежду на его обращение. К врагу душ человеческих — только твердое отвержение. Эта асимметрия и удерживает христианскую этику от превращения в сентиментальную всеядность, где свет и тьма перестают различаться.

Государство не по Евангелию

И последнее. Может быть, самое неудобное. С человеком, который всерьёз исполняет эту заповедь, нормального государства не построить. Государство держится на границах, на различении «свой — чужой», на способности дать сдачи. Если правитель буквально подставит щеку, завтра государства не будет. Но Царство, о котором говорит Иисус, — не из этого мира и ни на что в этом мире не похоже. Он не строит ещё одну земную империю. Он вносит в этот мир закваску, соль, которые меняют структуру изнутри, не становясь структурой власти. Это перманентный кризис идентичности для каждого христианина — жить в Вавилоне по законам Христа.

Но, может быть, в этом и есть наша задача. Не построить идеальное государство, а остаться людьми в бесчеловечных обстоятельствах. Не отдать ключ от своего сердца ненависти. Соль не становится мясом, но мясо без соли гниёт. Мы провалили экзамен, все и каждый. Но ровно поэтому у нас есть возможность начать еще раз — с молитвы за того, кого мы вчера проклинали, с неотправленного гневного комментария, с куска хлеба тому, кто его не заслужил. Безнадёжно? Да. Бессмысленно? Нет. Потому что именно в этом безнадёжном усилии и совершается главный перевод — перевод Неба на язык земли.