«Я создам церковь мою»

Иисус не строил зданий. И не планировал. У Него не было офисов, бюджетов и чиновников в золотых одеждах. Все это появилось позже, когда ушла первая честная простота.

В четырех книгах о Его жизни слово «церковь» звучит всего дважды. И только у Матфея. Марк, Лука и Иоанн молчат о нем. Историки спорят, почему так вышло. Одни говорят, что слова дописали потом, когда общинам понадобилась структура власти. Другие видят в тексте слишком честный, грубый ближневосточный контекст тридцатых годов. Его нельзя было выдумать в тишине кабинетов. Там пахнет пылью дорог, иссохшей землей и новым временем.

На греческом языке это слово звучит как «экклесия». Для человека того времени в нем не было никакой мистики. Так называли обычное городское собрание в Афинах. Когда городу грозила война или нужно было судить предателя, глашатай трубил в рог. Свободные мужчины оставляли свои дома, лавки и мастерские. Они выходили на площадь. Это было светское, политическое собрание людей, которые брали на себя ответственность за судьбу своего дома. Иисус говорил на арамейском. Он, скорее всего, произнес слово «кахал». Так в пустыне называли еврейский народ, когда он вышел из рабства и встал у горы Синай. Это было суровое собрание свободных людей перед лицом Бога. 

Когда Иисус сказал: «Я создам Мой кахал», это был вызов. Он заменял старый Храм и старых священников Собой. Он собирал новых людей. Это была декларация независимости от империи и от старой, высохшей религиозной бюрократии. 

Они стояли у Кесарии Филипповой, близ горы Ермон. Место было диким и страшным. Прямо в скале чернела огромная бездонная пещера. Из нее с шумом шла вода. Язычники верили, что этот грот — буквальный вход в подземное царство мертвых. Они звали его «вратами Аида». Рядом стояли капища бога Пана и белый мраморный храм в честь римского кесаря. Вся мощь Рима и весь древний хтонический страх сошлись в одной точке. И на этом фоне стоял нищий Проповедник и двенадцать рыбаков. Иисус указал на скалу и сказал, что врата ада не одолеют Его общину.

Мы привыкли думать, что церковь — это крепость, которая прячется от злого мира. Мы заперлись и держим оборону. Но это плохая тактика. Врата не нападают. Ворота крепости не бегают в атаку. Они стоят на месте и защищают то, что внутри. Если врата ада не могут устоять, значит, люди Иисуса идут на штурм. Это атакующая армия. Они бьют в эти ворота, взламывают замки и забирают тех, кто был заперт в страхе, лжи и одиночестве.

Позже Павел назвал эту общину Телом Христа. В Риме любили говорить, что государство — это тело, где кесарь — голова, а рабы — лишь ноги. Павел перевернул. Он сказал, что в новом Теле все равны. Нет раба и нет свободного. Если болит один палец, плохо всему человеку. Боль нельзя разделить. И главное — Христос больше не ходит по земле физически. У Него нет других рук, кроме наших. Если ты не накормишь голодного, он останется голодным. Если ты промолчишь перед лицом сильного, ложь победит. Это тяжелая, честная работа.

Сегодня мы видим кризис институтов. Структура — это просто одежда. Скелет нужен, чтобы держать тело. Но когда кости высыхают, жизнь уходит. Врата ада легко рушили огромные церковные империи, в которых не осталось любви. Настоящие границы этой общины знает только Бог. Еще Блаженный Августин говорил, что много волков сидит внутри, и много овец ходит снаружи.

Церковь случается там, где двое или трое забывают про свой эгоизм. Они собираются ради правды и делают дело. Это происходит в соборе, на волонтерском складе или на ночной кухне. Это не место, куда приходят по воскресеньям. Это то, кем мы остаемся в понедельник, когда выходим в мир.