Непонятая Библия

Древний текст современным взглядом

Есть странная иллюзия, которая возникает у человека, много лет читающего Библию: ему начинает казаться, что он знает, что там написано. Текст становится знакомым. Мы узнаём цитаты с нескольких слов, помним любимые места, знаем, где находится та или иная история. Но знакомство с текстом ещё не означает понимания. Иногда происходит обратное: чем привычнее слова, тем меньше мы замечаем, насколько они от нас далеки.

Библия возникла не в нашей культуре и не на нашем языке. Её книги складывались на протяжении многих веков, в обществах, где совершенно иначе представляли себе человека, тело, время, власть, семью, вину, смерть и Бога. Даже когда мы читаем хороший перевод, мы всё равно читаем древний текст через наш язык и наше миропонимание. И чаще всего не замечаем этого. Нам кажется, что мы просто читаем. На самом деле мы ещё и постоянно переводим прочитанное на язык собственной культуры.

Не то, что думаем

Хороший пример — слово «душа». Для современного русского читателя оно почти автоматически вызывает представление о чём-то нематериальном, внутреннем, отделённом от тела. Человек имеет тело и, кроме того, имеет душу. Тело стареет и умирает, а душа как будто принадлежит другой реальности. Такое представление имеет длинную историю в европейской философии и христианской культуре. Но древнееврейское мышление не раскладывает человека по тем же отделениям. Слово нефеш, которое часто переводится как «душа», связано, в частности, с горлом, дыханием, жизнью. В разных контекстах оно может обозначать самого человека, живое существо, жизнь, желание или внутреннее состояние. Поэтому фраза «человек имеет душу» не всегда передаёт ту картину человека, которая стоит за древним текстом. Ближе было бы сказать: человек — живое существо, жаждущее, дышащее, уязвимое, способное желать и страдать.

Именно здесь начинается настоящая проблема перевода. Перевести слово — ещё не значит перенести его смысл. Иногда перевод сообщает нам словарное значение, но незаметно переносит вместе с ним целый современный мир представлений. Мы читаем знакомое слово и думаем, что оно тогда означало то же самое, что означает для нас. А древний автор мог вкладывать в него совсем другую систему связей. Поэтому трудность Библии заключается не только в том, что древнееврейский или древнегреческий языки отличаются от русского. Гораздо труднее другое: за словами стоят разные способы видеть реальность.

Когда грех — движение не туда

Возьмём другое знакомое слово — «грех». В древнееврейском языке один из важных глаголов, связанных с этим понятием, хата, имеет значение промаха, ошибки, непопадания в цель. Сам по себе этот образ не исчерпывает библейского понимания греха: в Писании есть и вина, и нарушение заповеди, и бунт, и разрушение отношений. Но образ промаха позволяет увидеть одну важную сторону. Грех — это не только нарушение пункта в небесном кодексе. Это ещё и движение человека не туда. Он может хотеть одного, а прийти к другому. Может знать добро и всё равно снова и снова выбирать то, что разрушает его самого и других. Можно формально соблюдать правила и при этом совершенно промахнуться мимо смысла собственной жизни.

Но трудности начинаются не только внутри отдельных слов. Иногда сама структура библейской книги сопротивляется нашему желанию всё согласовать. Мы привыкли представлять Библию как единую систему, в которой на каждый вопрос существует один окончательный и аккуратно сформулированный ответ. Однако если читать её внимательно, мы обнаруживаем множество голосов, жанров и перспектив. Иногда они не складываются в удобную схему.

Разные голоса

Посмотрите, например, на Книгу Притчей и Екклесиаста. В Притчах довольно часто видна картина мира, в которой мудрость, труд, праведность и благоразумие связаны с хорошей жизнью. Это не механическая формула, но в ней присутствует уверенность в разумном устройстве мира: поступай мудро — и жизнь в целом будет иметь порядок. А затем появляется Екклесиаст и смотрит на ту же человеческую реальность совершенно иначе. Праведник и нечестивец умирают. Мудрец и безумец встречают смерть одинаково. Человек трудится, накапливает, строит, а потом оставляет всё тому, кто придёт после него. Мир оказывается значительно менее управляемым, чем хотелось бы.

И Библия не обязана выбирать между этими голосами, чтобы сохранить право называться Библией. Напротив, именно присутствие таких голосов делает её необычной библиотекой. Она не всегда убирает напряжение между вопросом и ответом. Иногда она сохраняет сам вопрос. В этом смысле библейский текст гораздо менее похож на учебник с готовой системой взглядов и гораздо больше — на разговор, который продолжается сквозь поколения.

Это особенно важно, когда мы читаем древние тексты о Боге, человеке и страдании. Мы часто хотим получить из них простую формулу: почему происходит зло, почему Бог молчит, что именно должен делать человек, как устроен правильный порядок вещей. Но авторы Писания далеко не всегда отвечают нам в том формате, которого мы ожидаем. Иов не получает философского объяснения всех причин своего страдания. Екклесиаст не превращает смерть в аккуратную теорию. Псалмопевец может в одном стихе говорить о доверии Богу, а в другом — почти кричать от ощущения Его отсутствия. Это не обязательно ошибка редактора или непоследовательность. Иногда именно так выглядит честная человеческая речь перед Богом.

Трудности перевода

Поэтому трудность перевода — это в конечном счёте не только проблема филологов. Это проблема каждого читателя. Мы приходим к древнему тексту со своим багажом: с тем, чему нас учили, с привычными религиозными формулами, с философией, культурой, личным опытом. Мы видим слово «душа» и уже знаем, что оно «должно» означать. Видим слово «грех» и заранее понимаем, о чём идёт речь. Встречаем рассказ о Боге и подставляем в него собственное представление о Боге. Иногда мы даже не читаем текст. Мы узнаём в нём самих себя.

Герменевтика как наука толкования текста начинается там, где возникает подозрение: а вдруг я понял не всё? Или вообще всё не понял? А вдруг привычное значение слова скрывает что-то, чего я раньше не замечал? А вдруг древний автор не подтверждает мои представления, а вступает со мной в спор? Это не повод относиться к Библии как к музейному экспонату или бесконечно сомневаться в каждом слове. Скорее, это приглашение читать внимательнее и честнее.

Древняя библиотека не обязана быть удобной. Она может спорить сама с собой, оставлять вопросы без ответа, использовать слова, которые невозможно перевести одним современным эквивалентом. Она может разрушать наши слишком уверенные представления о человеке и Боге. И, возможно, именно поэтому она всё ещё жива.

Самая интересная встреча с Писанием начинается не тогда, когда мы наконец научились объяснять ему, что оно должно означать. Она начинается тогда, когда мы позволяем древнему тексту на некоторое время стать действительно древним: чужим, трудным, непривычным. А потом обнаруживаем, что эта чуждость каким-то образом касается нас гораздо точнее, чем многие привычные ответы.