Мы живем в эпоху, которая культивирует страх с виртуозностью, недоступной прежним векам. Мы боимся геополитических катастроф и вирусов, боимся остаться без работы и стать жертвой чужой ненависти, боимся тирании государства и анонимного гнева толпы. Но самый глубокий, архетипический страх, который человечество пронесло сквозь тысячелетия и спроецировало на небеса, — это страх перед Абсолютом. Традиционная теология строила образ Бога как Верховного Монарха или Строгого Судию, перед которым человек — вечный провинившийся подданный. Однако если мы воспримем всерьез тезис апостола Иоанна «Бог есть любовь», нам придется совершить интеллектуальный и духовный демонтаж. Страх перед Богом — это оксюморон. «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви». Это — радикальная программа, призывающая нас перестать проецировать на Бога наши политические и социальные фобии.
Современная философия религии, особенно в диалоге с реалиями постсекулярного мира, все чаще говорит о смене парадигмы: нам нужно перейти от теологии власти к теологии дара. Пауль Тиллих определял Бога не как существо среди существ, а как «основу бытия» или «глубину жизни». В этой оптике страх — это реакция конечного существа перед угрозой небытия. Но если Бог и есть само Бытие, любящее и удерживающее мир в существовании, то страх перед Ним иррационален. Это все равно что бояться собственного дыхания. Смелая идея, которую я предлагаю как базис для дальнейших размышлений, заключается в следующем: Бог не является агентом власти в нашем «политическом» смысле. Бог — это само событие любви, в котором личность получает подтверждение своего существования. Такой подход снимает вековую дилемму теодицеи: Бог не управляет миром как тиран, посылающий испытания, а соприсутствует миру как Любящий, страдающий вместе с каждым живым существом. И если мы принимаем эту предпосылку, то пирамидальная модель мира (Бог наверху, сильные мира сего посередине, человек внизу) рушится, уступая место онтологии круга, где все равно удалены от Центра, который есть Любовь.
Что это значит для нашего повседневного существования и для будущего мысли? Это значит, что пришла пора объявить амнистию самим себе. Весь проект модерна и постмодерна был пронизан тоской по безусловному принятию, которую пытались заглушить потреблением или политической борьбой. Но богословие, освобожденное от страха, предлагает радикальную альтернативу: принять факт, что мы уже любимы. Не за заслуги, не за правильную веру или моральную безупречность, а просто потому, что любовь — это сама ткань реальности. Если «совершенная любовь изгоняет страх», то этика будущего — это этика дерзновения. Это смелость быть несовершенным, открытым, уязвимым, потому что страх ошибиться или быть наказанным теряет свою власть. Мы перестаем бояться соседа-мигранта, инакомыслящего или начальника, когда понимаем, что наша идентичность укоренена не в социальной иерархии, а в безусловном «Да», сказанном нам Бытием. Теология завтрашнего дня, как мне видится, должна стать теологией мужества. Она призвана не запугивать человека бездной ада, а вдохновлять его на творчество и диалог, напоминая: страх — это всегда несовершенство, и только любовь имеет последнее слово в разговоре с вечностью.
— ДВ
