Богословие. Современная святость
2026-02-07
Цикл «Богословие Современности». Выпуск 13. Автор — Дмитрий Ватуля.
«Слово о кресте — безумие для погибающих, а для нас — сила Божия»
(1 Кор. 1:18)
Мы живём в эпоху, когда слова «святой» и «безумец» стоят на разных берегах реки. Первое — синоним безмятежной добродетели, второе — диагноз или оскорбление. Но что, если подлинная святость всегда несёт в себе тень безумия? Нет, не патологию, а необходимый риск разрыва с общепринятым? Что если этот парадокс — не случайность, а сама суть того, что значит быть святым в мире, который предпочитает удобные иллюзии?
Современное богословие, осмысляя этот вопрос, уходит от упрощённой агиографии. Оно обращается к феноменологии, психологии, социологии, чтобы понять: святость — это не статус, а траектория, часто трагическая и всегда диссонирующая. Её подлинность проверяется не чудесами, а способностью любить там, где царят расчёт и сила. И здесь проходит та самая тончайшая грань, где вдохновение может обернуться фанатизмом, а пророческий голос — манией величия. Критерий этой грани — не в уверенности, а в боли за истину.
Пророчество — не гордыня знания, а боль за истину.
Пророк в библейской традиции — не предсказатель будущего и не обладатель эксклюзивной информации. Это, пользуясь терминологией французского философа Рене Жирара, «антрополог своего народа». Он видит скрытые механизмы насилия, ложные идолы, системную несправедливость, которые общество предпочитает не замечать. Его «знание» — это прежде всего со-знание, со-переживание, рана, нанесённая ясновидением реальности.
Иеремия, рыдающий над Иерусалимом; Иона, бегущий от непосильной миссии; даже Христос в Гефсимании — их пророчество рождается не из триумфального обладания истиной, а из мучительного приятия её цены. Это боль за разрыв между Божьим замыслом и человеческим искажением. Современный «пророческий» голос, лишённый этой экзистенциальной боли, легко вырождается в идеологическую догму, в фанатизм «избранных», уверенных в своём праве судить. Подлинная святость в пророческом измерении — это уязвимость. Как писал психолог и мыслитель Джордан Питерсон, «высшая смелость — это говорить правду». Но высшая правда всегда говорится с риском быть непонятым, осмеянным, уничтоженным. Это и есть крестное безумие: выбирать правду вопреки всему, даже вопреки собственному желанию покоя.
Святость не от мира, но и не против него — она преображает.
Здесь лежит ключевой соблазн и ключевое откровение. Традиционное представление часто рисует святого как человека, который «не от мира сего» в смысле радикального отделения, бегства в пустыню (физическую или духовную). Но эта модель неполна. Христос молился: «Не молю, чтобы Ты взял их из мира, но чтобы сохранил их от зла» (Ин. 17:15). Святость — это не эвакуация, а трансформация.
Святой — подобно Франциску Ассизскому, обнимающему прокажённого, или матери Терезе, находящей величие в калькуттских трущобах, — входит в самую гущу мирской боли, грязи и сложности. Но входит не для того, чтобы раствориться в ней, а чтобы принести туда иной способ бытия — способ, основанный не на конкуренции и потреблении, а на даре и приятии. Это и есть преображение: не отрицание материи, а раскрытие её сакрального потенциала.
Современная теология творения и экологическая этика развивают эту мысль: святость — это целостное отношение. Она видит в мире не «юдоль скорби», а повреждённую, но любимую Творцом икону, которая ждёт восстановления. Такой святой может выглядеть безумцем: он инвестирует любовь туда, где другие видят лишь ресурс; он прощает там, где мир требует возмездия; он надеется там, где царит цинизм. Его «безумие» — в отказе играть по правилам падшего мира, в демонстрации того, что эти правила — не предельная реальность.
Подделка святости всегда без любви.
Именно здесь открывается главный водораздел. Дьявольская пародия на святость, как её понимали отцы Церкви, — это имитация добродетели без её сердца, без любви (агапе). Можно соблюдать все обряды, поражать аскезой, произносить пламенные проповеди, даже творить «чудеса» (ср. Мф. 7:22-23), но если в центре — не любовь к конкретному другому, а самолюбование, жажда власти, духовное тщеславие или страх, это — подделка.
Фанатизм, религиозный тоталитаризм, духовное насилие — все они рождаются из этой подмены. Их «святость» всегда против кого-то: иноверцев, грешников, «недостаточно преданных». Она строится на исключении, а не на широте объятий. Такая псевдосвятость безопасна для мира, потому что она лишь усиливает его механизмы разделения и насилия, облачая их в сакральные одежды. Она не несёт риска безумия креста, а предлагает вместо него удобное безумие толпы, уверенной в своей правоте.
Любовь же, как её описывает апостол Павел в 1 Кор. 13, — терпелива, не ищет своего, не превозносится. Она не имеет гарантий, она рискованна и уязвима. Подлинный святой не боится этой уязвимости. Он, как Христос, омывающий ноги ученикам, добровольно занимает место слуги, а не властелина. В мире, помешанном на самоутверждении и контроле, такое поведение — верх иррациональности, самое настоящее «безумие».
Синтез. Видеть глазами Бога.
Таким образом, святость — это не отрыв от мира, а кардинально иной способ присутствия в нём. Это способность — оплаченная личной аскезой внимания, молитвой, страданием за других — видеть мир глазами Бога. А видеть Божьими глазами — значит видеть не внешние успехи и статусы, а сокровенную ценность каждой личности, даже самой «неудачной»; видеть боль творения, стенающего под игом тления; видеть надежду там, где человеческая логика видит лишь тупик.
Это видение неизбежно приводит к конфликту со «здравым смыслом» и «реализмом» падшего порядка. Оно заставляет прощать невыносимые обиды, любить несимпатичных людей, надеяться в безнадёжных ситуациях, отдавать последнее. Со стороны это выглядит как минимум странно, а как максимум — клинически безумно. История Церкви полна таких «безумцев»: Симеон Столпник, юродивые Христа ради, странствующие мистики. Они были живыми знаками иного царства, его ходячими парадоксами.
Но их «безумие» было направлено не на разрушение разума, а на его исцеление от самодовольства. Оно напоминало, что наш разум, оторванный от источника Любви и Истины, сам становится инструментом тонкого безумия — безумия саморазрушения, вражды и экзистенциальной слепоты.
Вывод. Два предостережения и одно напоминание.
Для верующего это глубокое напоминание: без любви нет святости. Погоня за духовными достижениями, чистота доктрины, строгость обряда — всё это тлен и прах, если не согрето милосердием к конкретному ближнему. Испытание — всегда в конкретике отношений, а не в абстрактном благочестии.
Для неверующего, наблюдающего со стороны, это — серьёзное предостережение: не спеши смешивать подлинную духовную глубину с психическим расстройством или манией величия. Критерий — не в экстравагантности поведения, а в его плодах. Плоды же духа, по апостолу, — «любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание» (Гал. 5:22-23). Там, где вы видите эти качества, растущие в самом человеке и вокруг него, даже в самых эксцентричных формах, — остановитесь и задумайтесь. Возможно, перед вами не безумие, а иная, более глубокая рациональность, рациональность любви, которая для мира сего всегда будет казаться безумием.
Ибо, в конечном счёте, парадокс святости — это парадокс самого Бога, Который, будучи абсолютным Разумом и Абсолютом, явил Себя не в недосягаемом величии, а в безумии креста. В слабости, которая сильнее силы. В смерти, которая победила смерть. В этом — главная тайна и главный вызов. Принять её — значит согласиться на риск быть непонятым, но обрести ту самую Силу, что действует в немощи. И это, пожалуй, самое разумное «безумие» из всех возможных.
