Между делом | Есть ли у тебя план?

Дождь шел не переставая, мелкий и холодный. От путей тянуло сыростью и тяжелым запахом мокрого мазута. Раньше здесь был старый газетный киоск, но газет больше не привозили. Теперь в нем продавали сигареты и наливали пиво в пластиковые стаканы.

Миша смотрел на Женю. Женя смотрел в лужу у бордюра. Вода в луже была темной.

— Привет, Женя, — сказал Миша. — Ты задумчив. Пришел счет за электричество?

— Привет, — сказал Женя. — Нет. Но теперь буду думать и об этом тоже.

— Что стряслось?

— Ничего не стряслось. Вчера один человек спросил, какой у меня план на год. Я смотрел на него и молчал. А он сказал, что если человек не знает, чего хочет, он ничего не получит. Теперь я хожу и думаю. У меня нет никакого плана.

— Совсем нет? — спросил Миша. — Даже плохого?

— Откуда у меня возьмется план, Миш? Мой план — продержаться еще немного. Иметь на столе хоть какую-то еду. Если повезет и все вокруг не рухнет окончательно, просто прожить этот год. Вот и все.

— Это плохой план, — сказал Миша. — Но другого сейчас почти ни у кого нет. Не бери в голову. 

— Не могу. Раньше казалось, что мы хоть чем-то управляем. У тебя самого есть план?

Миша залез в карман куртки. Он вытащил все на ладонь. Там были сто семьдесят три рубля, помятая маска и водопроводная прокладка на три четверти.

— Вот, — сказал Миша. — Это все, что у меня есть. Плана здесь нет. Реальность сейчас такая, что планировать что-то дальше вечера — только время терять. Быть может, нам вообще осталось всего ничего. Завтра может случиться все что угодно. Любая дрянь.

— Тебе всегда смешно, — сказал Женя, но в его голосе не было злости, только усталость. — Но мы действительно живем вслепую. Не знаем, проснемся ли завтра в своих постелях. Нас приучили к тому, что завтрашнего дня может не быть.

— Да, — согласился Миша. — Это правда. И глупо делать вид, что это не так. Большие планы — это роскошь из прошлой жизни. Сейчас у нас есть только этот дождь, сто семьдесят три рубля, и стиралка потекла. У меня вот еще интернет через раз и глушитель сечет. Все сыплется.

— И как жить в этом хаосе? — тихо спросил Женя. — Если впереди только темнота и неизвестность?

Миша посмотрел на серые рельсы. Они уходили в темноту, и не было видно, где они кончаются.

— Впереди всегда была неизвестность, — сказал Миша. — Просто раньше мы закрывали на это глаза. Но то, что мы не знаем будущего, не значит, что его нет.

— Ты думаешь?

— Я уверен. Пока мы стоим здесь и чувствуем этот холодный воздух — мы живы. В этом хаосе все равно остается что-то правильное. Жизнь упрямая штука, Женя. Она продолжается вопреки всему. Это и есть наша надежда. Обычная, слепая надежда на то, что рассвет все-таки наступит. И за горизонтом нас ждет Бог. 

Женя коротко усмехнулся.

— Слепая надежда, — сказал он. — Звучит не слишком надежно. Но, пожалуй, мне это нравится. Другого у нас все равно нет.

— Мне тоже нравится, — сказал Миша. — Пойдем съедим по мороженому.

— Пошли.

Они перешли пустую дорогу к ларьку. Миша купил два простых пломбира в вафельных стаканчиках. Они вернулись под деревянный козырек и ели мороженое, как в детстве.

Дождь кончился сразу. Над серыми путями медленно и густо поднимался белый туман, скрывая все, что лежало впереди.