Между делом | Отец и сын

Лампа светила тускло. В комнате пахло чипсами и пылью. На мониторе мелькали синие и зеленые сполохи. Илья сидел спиной к двери. На нем были огромные наушники. Его пальцы быстро и ритмично стучали по клавишам. В этом звуке не было жизни.

Алексей стоял в дверях. Он был крупным человеком за сорок, его руки огрубели от работы на заводе. Он смотрел на сутулую спину сына. На полу возле кресла лежали три пустые банки из-под энергетика, коробка от пиццы и тарелка с заветренными корками черного хлеба. Мухи летали над ними.

— Илья, — сказал отец.

Сын не повернулся. Стук клавиш продолжался.

Алексей подошел ближе. Он положил тяжелую руку на плечо парня. Тот вздрогнул, сдернул наушники на шею и уставился в экран, где его танк только что загорелся в овраге.

— Чего тебе, па? Я катку слил.

— Посуда в раковине, — сказал отец. Голос его был сухим. — И мусорное ведро полное. Вонь уже на всю прихожую.

— Потом, — парень потянулся к мышке. — Сейчас новый раунд начнется. Ребята в Дискорде ждут.

— Ты говорил «потом» утром, когда я на смену уходил. Ты говорил это вчера. Квартира в свинарник превращается, Илья. Человек должен убирать за собой. Это простое правило. Ты Библию когда читал последний раз? Мы на Пасху в церковь пришли, так ты все богослужение в телегу уперся. На тебя люди оглядывались.

Юноша повернулся. В его взгляде не было злости. Там была скука. Та самая скука, которая убивает мужчин на районе быстрее, чем водка.

— Я агностик, пап. Че пристал? — тихо сказал сын. — Мир изменился. Твои правила — из совка, а твоя церковь — скука смертная. Кому нужна эта посуда? Я на клининг заработаю через неделю, если этот турнир закрою. Ты думаешь категориями ведер и тряпок. Ты просто скуф, па. Ты застрял в девяностых.

Слово повисло в комнате. Оно было коротким и резким. Алексей не знал его точного значения, но почувствовал его вкус. Это был вкус полного обесценивания.

— Я застрял, потому что в две смены пашу, чтобы оплатить твой интернет и твой комп, который я тебе купил в кредит? — спросил отец. Он не повышал голоса. Мужчины в их районе не кричат, когда им по-настоящему больно.

— Ты пашешь, потому что ничего другого не умеешь, — отрезал сын. — Ты просто ходишь по кругу от проходной до дивана. А здесь — реальные призовые. Здесь стратегия. Не трогай меня.

Алексей посмотрел на свои ладони. На них были старые шрамы от болгарки. Он вспомнил своего отца, деревенского плотника, который порол его за нечищеный коровник. Тогда всё было проще. Был закон. Теперь закона нет. Есть только этот светящийся монитор и парень, который его родная кровь, но стал абсолютно чужим.

— Дело не в деньгах, — сказал отец. — И не в клининге. Если ты не можешь поднять свое дерьмо с пола, ты не мужчина. Твой «агностицизм» — это просто ширма, чтобы ничего не делать и ни за что не отвечать. Твои тиммейты в сети не скинутся тебе на характер, когда жизнь прижмет.

— Не прижмет, па. Расслабься. Завтра за интернет платить, переведи три косаря на карту, а то отрубят.

— Почему три? Твой интернет тыщу стоит.

— Две на тгп.

— Тэгэпэ?

— Ну, Телеграм премиум. Ну какая те разница?

Сын снова нацепил наушники. Экран вспыхнул желтым.

Алексей постоял минуту. Он мог бы выдернуть шнур из розетки. Перевернуть стол. Поступить так, как поступали отцы на этой улице поколениями. Это было бы понятно, привычно и глупо. Сын возненавидел бы его, и последний мост рухнул бы навсегда.

Отец вздохнул, наклонился и молча поднял с линолеума грязную тарелку и пустые банки. Он понес их на тесную кухню. Вода из крана шла ржавая и холодная. Он мыл тарелку и думал о том, что уважение и веру нельзя выбить силой. А потерять — легко. И, кажется, сегодня в этой панельке он проиграл самый важный раунд. Но завтра будет новая смена. Мужчина должен делать свое дело, даже когда весь его мир трещит по швам.