Между делом | Прорвёмся

Часть I

Маленькая шестиметровая кухня. Окно выходило на глухую стену соседнего дома. На старом столе, покрытом пошарканной клеенкой, стояла тарелка с сушками и две чашки. На плите глухо шумел чайник. 

Саша сидел на табурете, положив локти на подоконник. Его плечи были опущены. Он смотрел на стекло, за которым сгущались сумерки. Гриша стоял у плиты, придерживая полотенцем горячую ручку чайника. Монотонно гудел старый холодильник.

— Чай пьем? — сказал Гриша. Он выключил конфорку, разлил крутой кипяток по двум чашкам и сел за стол.
— Ага, — Саша не повернул головы. — Ты снова здесь и мы снова пьем чай. 
— Это хорошее дело — заходить к другу.
— Что-то сегодня особенно тошно. Не могу так больше. 

Гриша остановился, удерживая в руке сушку. Он внимательно посмотрел на Сашу. У Саши были темные круги под глазами, а пальцы, лежавшие на подоконнике, слегка подрагивали.

— Брось, друг, — тихо сказал Гриша. — Чего ты заговорил как покойник? Не надо так говорить.
— Потому что Бога нет со мной, Гриша. Он давно ушел. И не только от меня. Как будто вообще устранился. 

В комнате стало очень тихо. С улицы донесся далекий гудок автомобиля.

— Что? — переспросил Гриша.
— Собрался и ушел, — повторил Саша. Он наконец повернулся. Глаза его были сухими и тусклыми. — Кинул, бросил. Называй как хочешь.
— Куда это Он ушел?
— Не знаю. Этого мне никто не докладывал.
— Сам придумал или подсказал кто? — Гриша отломил половинку сушки. Сухой хруст прозвучал в тишине слишком громко.

Саша коротко и невесело усмехнулся.

— Это просто факт, Гриш. Грубый и очевидный, как эта стена за окном. Сказки всё. Про то, что Он рядом, что Он все видит. Где Он рядом? Я жил честно. Ты же знаешь, я никого не обижал, зла никому не желал. Всегда думал, что я мирный человек. И я верил. Верил, что Он близко. Думал, так и надо.

Саша замолчал, подбирая слова. Ему было трудно говорить, но и молчать не мог.

— А потом я два месяца молился в пустоту, — продолжал Саша. — Каждую ночь. И понял, что все это — просто обман, который мы сами себе придумали, чтобы не было так страшно. Вокруг только холод и жестокий мир. И больше ничего нет. Я поговорил с собой честно. Мы одни на всем свете, Гриша. И этот самообман мне надоел. Пора признать: никого там нет. Никто не придет и не поможет с нашими бедами. Только сами. Если сами не выгребем — никто не вытащит.

Гриша долго молчал. Он медленно мешал ложкой сахар в чашке. 

— Да, — сказал Гриша, откладывая ложку. — Вот тебе и весь расклад.

Часть II

Саша обхватил горячую кружку ладонями, словно пытался согреться. Он смотрел, как над темной водой поднимается пар.

— Да, такой вот расклад, — сказал он. — На историю посмотри. Далеко ходить не надо. Прошлый век. Сколько мужиков в землю легло? Мировые войны, лагеря, голод. Я тут читал воспоминания тех, кто прошел через Освенцим. После таких книг старые молитвенники можно выбрасывать. Они больше не работают. Как можно прийти к людям, которые потеряли там всё, и сказать им: «Доверяйте Ему, Он всегда рядом»? Это же издевательство.

Гриша медленно кивнул. Он смотрел на стол, словно видел что-то свое.

— Тот, Кто сверху просто смотрел на все это и ничего не сделал, закончился, — глухо произнес Гриша. — Его больше нет для нас.

— Да если бы только прошлый век, — Саша резко придвинул кружку к себе, пара капель чая выплеснулась на клеенку. — Ведь ничего не меняется. Вспомни Чечню. Вспомни Карабах, Грузию, Приднестровье. Сколько лет прошло, а земля все та же. А что сейчас? Сирия, Иран, Африка — везде стреляют, везде люди бегут из своих домов.

Саша перевел дыхание. Его голос упал до шепота, но стал еще тяжелее.

— Да и сейчас, на СВО… сколько парней там остается. Молодые ребята, у которых вся жизнь впереди была. Сколько матерей седыми стали, сколько семей разбито, сколько горя вокруг. И где эта высшая справедливость? Где Тот, Кто должен защищать? Хватит себя обманывать, Гриша. Мы предоставлены сами себе в этой бойне. Если Бог и есть где-то, то нашу планету он давно списал.

Часть III

Гриша ничего не ответил на это сразу. Он не стал спорить, не стал приводить цитаты из или говорить дежурные слова. Он слишком хорошо знал Сашу и слишком много видел сам, чтобы заниматься пустой болтовней.

— И опять ты прав, Саш. Все так, — тихо сказал Гриша.

Саша поднял на него тяжелый взгляд. В его глазах появилась застарелая, колючая усталость.

— Ну а ты? Если ты со всем этим согласен, если сам всё видишь… Почему ты до сих пор продолжаешь говорить, что Бог близко? Зачем? Самому себе врать не надоело?

Гриша не ответил сразу. Он сделал медленный глоток остывающего чая. Его взгляд был неподвижным.

— Не надоело, — наконец тихо сказал Гриша. — Потому что это не ложь, Сань.

— А что это? — Саша горько усмехнулся.

— Это то, что удерживает меня от того, чтобы не сойти с ума или не пустить пулю в лоб, — Гриша поднял глаза и посмотрел прямо на друга. — Мир жестокий, тут ты прав. Земля горит под ногами, люди гибнут. Может, сегодня и в нас прилетит. Но если я перестану верить, что во всем этом кошмаре есть хоть какой-то смысл, пускай мне непонятный, то зачем тогда вообще просыпаться по утрам? Зачем выходить из этой кухни?

Саша промолчал. Он взял сушку, покрутил ее в пальцах и положил обратно на тарелку.

— Каждый спасается как может, — продолжал Гриша. — Ты решил опираться только на свои ноги. Это сильный выбор. Честный. Но не думай, что те, кто молится, делают это от глупости. Иногда это просто последняя соломинка, чтобы остаться человеком в этой бойне.

Гриша взял чайник и долил в в чашки.

— Мы здесь, Саша, — сказал Гриша, приподнимая свою кружку. — И у нас есть этот вечер. И завтрашний день, который нужно прожить.

Саша посмотрел на своего друга. Злость и глухое отчаяние, которые душили его весь вечер, начали медленно отступать, оставляя после себя лишь чистую, прозрачную пустоту. Он понял, что Гриша не пытается его переубедить или победить в споре. Он просто пришел, чтобы разделить с ним общую беду.

Саша взял свою кружку. Пальцы больше не дрожали. Старый чайник на плите тихо остывал, пощелкивая металлом.

— Прорвемся, — коротко сказал Саша.

— Прорвемся, — повторил Гриша.

Они выпили чай молча. Дождь за окном продолжал идти, но на кухне стало светлее.