Афанасий Фёдорыч

Эту историю мне рассказал мой православный друг. Или, скорее, знакомый. Если он это прочитает, он даже не обидится, потому что вряд ли меня вспомнит. Виделись там-сям пару раз.

Да, я верующий. Зовут меня Григорием, или, если угодно, Григорием Артемьевичем. Думаю, вы понимаете, что я нечасто говорю, как меня величать по батюшке.

И да, я регулярно хожу в церковь. Вопреки расхожему мнению, можно быть православным по-настоящему: литургия, Евхаристия, исповедь, свечи, иконы. Но не в этом суть.

Я являюсь постоянным прихожанином небольшой церкви во Владимирской области. Город маленький, и община тоже. Но если ты в церкви не редкий захожанин, а более-менее постоянный прихожанин, ты присматриваешься к людям и начинаешь их замечать. С кем-то просто знаком, кого-то видел многократно, а с кем-то уже и дел поделал: и на стройке храма, и в доме престарелых, и в сиротском доме. Да и в тюрьмах тоже с братией бывал.

Но вот как-то осенним днём несколько лет назад стал я примечать одного пожилого мужчину. Одет просто, я бы сказал, по-советски. Аккуратная седая борода, на голове минимум волос. По всему видно: ухожен, но одинок. А у нас, как водится, если человек не стремится к общению, то никто к нему не пристаёт.

Ну и, как вы понимаете, человека, который не очень разбирается в богослужении, видно сразу. Робок, скромен, ведёт себя не по уставу. Но это в порядке вещей. Пришёл в церковь — уже радость. На вид ему лет шестьдесят пять или чуть больше.

Так вот, этот пожилой мужчина стал приходить каждое воскресенье. В одно и то же время — около девяти часов утра. Войдёт, постоит с краю, а потом, минут через пятнадцать-двадцать, подойдёт ближе, поставит свечку у Креста Господня, ещё немного постоит и… уходит.

Со временем он начал осенять себя крестным знамением, хотя, сказать честно, получалось это у него неловко.

Так продолжалось года два, можете себе представить. Придёт, свечку поставит, уйдёт. В какой-то момент я уже знал: если его нет, видимо, заболел или ещё что случилось. И, признаться, когда он пропускал, мне было не по себе. Привык к нему, хотя и не был с ним знаком.

Однажды, вот не помню, то ли он задержался, то ли мне пораньше надо было уйти, столкнулись мы в дверях на выходе из храма. Ну и решил я с ним поговорить, хотя бы из вежливости представиться.

— Григорий Танин. Честь имею!

— И вам здравствуйте, Григорий… Как вас по батюшке?

— Артемьевич. Но не стоит — всё равно не запомните.

— Отчего же? У меня дед Артемием был. Рад встрече. Афанасий Фёдорыч.

— Красивое имя!

Говорил он неспешно, гораздо медленнее меня. И в этой неспешности была слышна простота и мудрость.

— Я заметил, Афанасий Фёдорыч, что вы всё время ставите свечку в одном и том же месте и уходите. Простите за любопытство…

— Не стоит извиняться, Григорий Артемьевич. Всё очень просто. Эта свеча — в память о моём друге. Хотя, скорее, о знакомом. Он умер примерно два года назад.

— И с тех пор я вас тут регулярно вижу.

— Да.

Он помолчал.

— Знаете, редко такое, но бывает. Я как-то, когда уже давно был один, жена меня рано оставила, а детей у нас не было, увидел одинокого, примерно, как я, мужчину на скамейке у «Пятёрочки». Мы с ним вот так же, как с вами, случайно познакомились. Николай Фёдорович — отчество такое же, как у меня. Оказалось, что он живёт в небольшой однушке в старом жилом фонде в нашем районе. Как и я, впрочем.

Два, так сказать, без пяти минут старика. Одиноких. Судьбы у нас разные, характеры тоже. Но одно нашлось общее: оба одинокие, и нам некуда спешить. Он совсем один, и я.

Не могу сказать, чтобы я к нему сильно привязался, но знаете, когда часто общаешься с человеком, от которого тебе особо ничего не нужно, появляется какая-то человеческая связь, что ли. Мы часто звонили друг другу, могли просто поговорить о том о сём. Если несколько дней не созванивались, я уже начинал думать, не случилось ли чего.

Вот так и общались. Бродили вместе по парку, иной раз могли на рыбалку выбраться или по грибы. Много говорили за чаем или чем покрепче. А потом…

— Что?

— А потом он не взял трубку. Когда через два часа он не ответил на десяток моих звонков, я уже пошёл к нему домой. Он не открывал. Я заподозрил неладное, вызвал скорую и полицию. Все приехали быстро, дверь вскрыли, да было уже поздно. Как потом мне врачи сказали, просто остановилось сердце. Яичницу он не доел, чай не допил.

— Мне очень жаль…

— Да чего уж там. Такая она, жизнь, Григорий Артемьевич.

А потом мне позвонили из полиции и сказали, что в квартире на столе осталось письмо. Наверное, мне. Начиналось словами: «Дорогой Афанасий…» Вот они и решили, что мне. Потом мне его передали.

— И что там было?

— Да ничего особенного. Он просто в письме хотел меня поблагодарить за то, что я скрасил его дни, помог почувствовать себя нужным кому-то человеком. Кому-то интересным. На склоне лет, когда один, это очень важно. За человечность благодарил и человеческое участие. В общем-то, и всё. И ещё попросил его помнить, случись что. А больше мне нечего сказать.

— А свечку ставите в память о нём?

— Да. Я решил, что так буду помнить о нём. Кто-то же должен. И ощущение, что пока я его помню, он в каком-то смысле жив. А если я помню его, возможно, и меня потом кто-то вспомнит. Ну вот, может, хотя бы вы, Григорий Артемич.

— Да полно вам, Афанасий Фёдорыч! Молод ещё!

Я немного помолчал, а потом добавил:

— А вы знаете, что своей свечой вы за него перед Богом ходатайствуете?

— Даже не думал об этом. А так бывает?

— Бывает, Афанасий Фёдорыч. Ещё как бывает.

Этот разговор ещё немного продолжался, всего и не упомню. Афанасий Фёдорыч так и приходит каждую неделю, ставит свечку.

Но что-то мне кажется, что в нём постепенно просыпаются вера и надежда.

А любви у него и без того хватало.

 

Николаич