Между делом | Стареем, брат

Стареем, брат

Телефон зазвонил, когда вечер уже начал стирать краски с реки.

— Да.

— Сань, ты на набережной?

— Да. Дышу.

— Я сейчас к тебе.

— Вообще-то я хотел побыть один.

— Знаю.

— Тогда зачем ты ко мне?

— Потому что иногда человеку лучше не быть одному.

Связь оборвалась. Я убрал телефон в карман и уставился на воду.

Через несколько минут появился Лёша. Он не стал спрашивать, можно ли присесть. Просто сел рядом.

Мы молчали. Пели птицы. За деревьями ровно шумел МКАД. Странно устроена жизнь: ей все равно, чего ты хочешь. Все равно шумит, даже если тебе нужна тишина.

— Ты, Сашок, последнее время стал совсем немногословным.

— На работе наговорюсь.

Лёша усмехнулся.

Мы снова замолчали.

За спиной лениво тявкнула собака. Кошка ответила коротким шипением. Потом всё стихло.

Есть люди, рядом с которыми молчание не требует объяснений. Таких людей всё меньше.

— Ты не думай, — сказал Лёша. — Я с советами не лезу. Что бы там у тебя ни было, всё пройдет.

— И мы пройдем.

Он кивнул.

— Разумеется.

Покопался в сумке и достал потрепанную книгу.

— У Марка Аврелия есть одна мысль. Сейчас…

Он долго листал страницы, потом нашел нужную.

— Вот.

И прочитал:

«И вообще: какой малюсенький отрезок, а с кем и чего не хлебнешь, в эдаком-то теле! Вздор все это. Ты посмотри только на это зияние вечности позади и на другую беспредельность впереди. Что тут значит, жить ли три дня или три Нестеровых века?»

Мы ещё долго смотрели на реку.

— Да-а… Хлебнул мужик жизни.

— Не то слово.

Ветер поднял сухой лист и понес его по воде. Я проводил его взглядом.

— Знаешь, Лё… Я всё чаще думаю… Почему так?

Он молчал. Он умел слушать.

— Чем старше становлюсь, тем меньше лёгкости. Помнишь, раньше кто-нибудь позвонит: «Шурик, давай к нам в Бибирево!» И ведь ехал. Через всю Москву. Не думая. Потому что там были друзья. Смех. Ночь. Казалось, так будет всегда.

Я улыбнулся.

— А теперь всё чаще хочется просто посидеть одному и смотреть в одну точку. Что это? Мудрость?

— Может быть.

— Или усталость.

— Может быть.

Я достал телефон.

— Недавно перечитывал Ремарка. Даже страницу сфотографировал.

Нашёл фотографию и прочитал:

«Я грезил, — сказал одинокий с горькой улыбкой, — от всего мне остались лишь пожелтевшие листки да поблекшие залоги любви…»

Я убрал телефон.

— Раньше меня цепляли совсем другие книги. А сейчас вот несколько строчек — и будто про меня написано.

Лёша тихо улыбнулся.

— Ещё Екклесиаст за несколько тысяч лет до Ремарка сказал почти то же самое.

Он посмотрел на воду.

— «Всё — суета. Бессмыслица и погоня за ветром».

Помолчал.

— Всю жизнь за ним бежим. А потом понимаем, что ветер невозможно поймать.

Он повернулся ко мне.

— Помнишь песню, которую мы любили? «Все мы бессмертны, пока не умрем».

Я невольно рассмеялся.

— Вот мне и так нехорошо, а ты ещё и нагоняешь.

Лёша тоже улыбнулся. Солнце на несколько секунд выглянуло из-за облаков. Вода вдруг стала золотой. И почти сразу снова посерела.

— Посмотри вокруг, Сань.

Я огляделся.

Утки искали хлеб у берега. Молодая пара шла, держась за руки. Пожилой мужчина кормил воробьев. Мальчишка запускал бумажный самолётик, и тот всё никак не хотел лететь.

— Что видишь?

— Пасмурно. Людей. Реку.

— Только это?

Я пожал плечами.

— А что ещё?

Он немного помолчал.

— Ты сидишь здесь. Не таскаешь бетон на стройке. Не прячешься от войны. Никто не целится тебе в спину. Ты можешь спокойно смотреть на реку. Можешь думать. Можешь дышать.

Он сказал это очень просто. Без пафоса.

— Это маленькое счастье, Сань. Такое маленькое, что мы почти никогда его не замечаем.

Я ничего не ответил. Потому что спорить было не с чем.

— Всё равно, — сказал я наконец. — То, что раньше делало меня счастливым, будто теряет краски. Жизнь становится какой-то тусклой.

Лёша долго молчал. Потом сказал:

— Может быть, не жизнь тускнеет.

Я посмотрел на него.

— Просто с неё понемногу осыпается всё лишнее.

Он поднял с земли маленький камешек и бросил его в воду.

Круги медленно разошлись по реке.

— Когда-то человеку хочется конфет. Потом вдруг понимаешь, что простая гречка с солью может быть вкуснее любого торта.

Мы оба улыбнулись. Не словам. Самим себе.

— Если бы я попросил тебя назвать три самые важные вещи в жизни?

Я долго молчал. Потом ответил:

— Вера.

Ветер тронул поверхность воды.

— Надежда.

Где-то в камышах всплеснула рыба.

— Любовь.

Лёша кивнул. Он знал, что я отвечу.

— Вот она и есть.

— Что?

— Жизнь.

Мы больше не разговаривали.

Над рекой медленно сгущались сумерки.

Я глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух.

— Дышу…

Ещё один вдох.

— Живой…